– Жениться тебе надо, Сева, – внезапно сказала она наставительно, тоном, не терпящим возражений. – Девку найти хорошую, такую, чтоб любила, чтоб хозяйственной была. В Марь-городе, слава богам, такие еще не перевелись. Неужто не найдешь голубу, чай сам-то не урод…
Всеволод в замешательстве поднял взгляд от чашки и опустил руку, которой потянулся к пирогу.
– Ничего не говори, – по-старушечьи тонким дребезжащим голосом продолжила Смиляна. – Знаю я, как Настеньку ты любил. Богам ведомо, никто ее место в твоем сердце не займет, вот только жизнь-то не окончилась, а годки идуть. Хочется мне на старости лет с ребятней малой повозиться, смех детский на полатях услыхать. Нет, не перебивай! Умру я, кто о тебе заботиться станет? Ведь запаршивеешь, как бирюк, от одиночества тоской изойдешь…
Голос старушки надломился. Всеволод молчал. Где-то под полом, выискивая крошки, скреблись мыши. Смиляна смахнула набежавшую слезу ладошкой и снова заговорила, переходя на сухой, деловой тон:
– Балакала я тут с Прасковьей, ну, ты знаешь, той, у которой муж соболей во Фракию на торги свозит. Старшенькая ее, Вестава, давно уже на выданье. Собой не то чтобы красна, зато кухарит справно, а рукодельница какая, другой такой и не сыскать…
– Раз уж она такая умница, пошто до сих пор в девках ходит? Али есть в ней какой изъян скрытый? Уж не ряба ли али косоглаза? – попытался отшутиться Всеволод, но в ответ лишь заработал укоризненный, полный негодования взгляд.
– А хоть бы и косила малость, что с того? Я уж скоро и кикиморе болотной рада буду, только в дом ее приведи.
– Хватит, Смиляна, ну какой из меня жених? Сегодня здесь, завтра там, как заяц в поле. Да и сама знаешь, чем воинские походы и разъезды по лихим местам окончиться могут. Какая согласится за такого пойти? Только судьбу девке изломаю. На что ей вдовья доля? – беззлобно сказал Всеволод и, отодвинув пустую миску, встал из-за стола.
– Дурак ты, Севка. А о бабьей доле тебе кручиниться не пристало. Не понимаешь ты нас, как и любой другой мужик. Жене по хорошему мужу душой тужить на роду писано, и нет твоей в том заботы.
– Боюсь, как раз хорошего мужа из меня не выйдет.
– Это уж не тебе решать. Умная баба сама такого слепит, хошь бы и с козла. Лишь бы задатки в ем нужные водились.
– Интересно узнать, какие? – теряя терпение, спросил Всеволод с невеселой усмешкой. – Крепкие рога? Копытца? Борода в полпяди? У меня, как у скотинки, все ль на месте, не ответишь?
– Охотно, – тоже повысила голос Смиляна, возмущенная язвительностью воспитанника. – У тебя всего хватает, разве что ума недостает, чтобы понять: настоящей бабе от мужика что надо – лишь бы ласков был да крепкое плечо в трудную минуту подставил, о которое опереться можно. Чтобы любил и берег…
– Но я-то ведь как раз не уберег! – резко, с горечью воскликнул Всеволод. – Видно, Сварог крест на мне поставил! – Мужчина стоял, понурившись, сжимая и разжимая кулаки, не зная, куда деть руки. В итоге, отерев ладони о штаны, окольничий смущенно произнес: – Пора мне. В казармы зайти нужно. Завтра в поход идем на зареченские топи.
Смиляна, поджав губы, отвернулась. Не глядела на него. Лишь когда за воеводой, скрипнув, закрылась дверь, старушка тихо прошептала:
– Сам ты, Сева, на себе крест поставил. Остолбень.
Остаток дня Всеволод провел в казармах и на стрельбище. Дел оказалось невпроворот. Нужно было предупредить подчиненных о грядущем переходе. Оставить распоряжения, которые надлежало выполнить в его отсутствие. Устроить смотр снаряжения и отдать указания огнищному[22] о выдаче в дорогу провианта. Занятый приготовлениями к походу, Всеволод не заметил, как истаял день.
Несмотря на всеобщую надежду, дождь так и не пошел, и пылающий заревом заката вечер сделал то, что в свое время удалось лишь нашествию Орды. Он опустошил улицы Марь-города подчистую. Люди в ожидании прохлады выходили из домов и окунались в тягучий обжигающий кисель – ужасно спертый, разогретый воздух, в котором не летали даже слепни. Не выдержав подобной пытки, горожане спешили снова спрятаться под крышу. В зависимости от сословия марьгородцы искали спасения в темных избах, завалинках и богатых палатах – везде, где было пусть хоть на каплю, но прохладней. И все-таки, несмотря на царившее в городе пекло, вечер был мучительно красив.
Отблески прощальных лучей солнца разлились по небу охрово-багряными лиманами. Отразившись ярким перламутром от взбитых куполов облачных чертогов, они утопили темную их сторону в ультрамариновых тенях, сделав облака похожими на загадочные острова, дрейфующие в безбрежности небесного залива. Казалось, весь мир замер, опустел и вплавился в гигантский кусок янтаря, чтобы застыть в молчаливой пучине вечности. Безлюдный и немой.
