– Ничего ты не испортил. Это ведь мне хотелось ласки и тепла. Даже страшная кудесница с Лысого холма порою жаждет добрых слов и крепких мужских рук.
– Прости.
– Напрасно извиняешься, Всеволод. В том, что случилось или не случилось, нет твоей вины. Но, похоже, ты чего-то боишься, воевода. И покуда страх твой не уйдет, пока не решишься открыть свое сердце для других, ты будешь одинок. Как я. Вот только ты стал изгоем по собственной воле.
«Она права, – подумал Всеволод. – Я действительно боюсь. Боюсь привязаться к ней, потому что еще одну такую же потерю, как Настасья, мне не пережить». Против воли перед Всеволодом снова выплыли из памяти глаза жены. Такие, какими он увидел их в последний раз. Холодные хрусталики на снежно-белом лице. Пустые, неживые льдинки. Вздрогнув, окольничий усилием воли загнал воспоминание назад, в глубокую, потаенную кладовую боли.
Так они и сидели, обнявшись. Застыв комочком понимания друг друга и тепла. А вокруг них, шелестя листвой, шумел лес. Неистово светили в небе звезды. Ярко, словно в первый день сотворения мира. В огне костра тихо потрескивали ветки, квакали лягушки в камышах, кричали люди…
Всеволод с неохотой оторвался от колдуньи. Прислушался. Разрозненные крики слились в мешанину с вплетением металлического звона. Окольничий слишком часто слышал подобный рвущий ухо гомон, чтобы не узнать его.
Где-то рядом разгорался бой.
Подтверждая его догадку, во тьме затрубил боевой рог дружины. Окольничий рывком вскочил с бревна. Волховуша уже была на ногах. Смотрела на него испуганными глазами серны.
– Это из лагеря, – крикнул воевода на ходу, бросившись к кустам.
– Я с тобой.
– Нет! – Всеволод на миг остановился, обернулся, преградив женщине путь. – Будь здесь, никуда не уходи.
Гибкие ветви ракиты сомкнулись за спиною воеводы, поглотив его, как бездонный темный омут.
В центре лагеря, освещая кроны сосен заревом пожара, полыхала палатка. Дым, пронизанный росчерками искр, клубами поднимался вверх, застилая испещренное мелкими облачками небо. Сквозь прорехи в сизой хмари, накрывшей лагерь мутным куполом, подрагивал и колыхался лик луны. Окрашенный смогом в ярко-оранжевый цвет, он, словно дьявольское око, наблюдал за разыгравшейся под ним битвой. А на поляне, разрывая тишину криками и звоном железа, рубились насмерть люди. Меж сцепившихся в схватке темных фигур, отбрасывая длинноногие тени, с ржанием метались перепуганные кони.
Всеволод ворвался на прогалину, совершенно позабыв, что он безоружен, а значит уязвим. Напомнила ему об этом стрела, которая с фырчанием пролетела совсем рядом, едва не задев опереньем щеку. Окольничий запоздало метнулся в сторону. Оглядевшись, он приметил в грязи павшего воина в окровавленной кольчуге. Мертвец лежал на истоптанной земле, широко раскинув обутые в лапти ноги, прижимая к груди круглый щит с металлическим умбоном. По виду и рисунку трискеля [41] на поле – варигарский шолд. Удар шестопера превратил лицо покойника в кровавый кратер, но, судя по одежке – надетой под кольчугу стеганке и рогожным шароварам, – павший не принадлежал к дружине князя. Недолго думая, воевода сдернул с руки покойника щит. Просунул в ремни руку и едва успел им заслониться. Как раз вовремя. В обтянутые кожей доски впилась стрела с ярко-красным оперением. Не далее чем в двадцати шагах парнишка-лучник вытаскивал из колчана новую стрелу, но снова натянуть тетиву ему не довелось. Гарцуя и мотая головой, на него наехал сивый Калыги. Молодой тать едва успел выскочить из-под бьющих по земле копыт. Сам Тютюря клещом вцепился в ногу всадника и пытался стащить его со спины коня. Разбойник отчаянно отбивался, без устали размахивая нагайкой. Рядом с ними, рыча и молотя друг друга кулаками, упали в костер два переплетенных в драке воина. Облако искр взметнулось из-под спин огненной пылью. Перепуганный сивый шарахнулся в сторону, опрокидывая Митьку, унося верхового за пределы видимости Всеволода. Вспучив парусину шаром пламени, вспыхнула еще одна палатка, озаряя очертания людей на поляне.
Кругом безраздельно правил хаос. Огонь неудержимо расползался по округе, охватывая кусты, деревья и палатки. Едкий дым лишал дыхания, просачиваясь в легкие прогорклым серым ядом.
Надсадно кашляя, Всеволод отчаянно рыскал взглядом в поисках оружия. Но что-нибудь найти он так и не успел. Перепрыгнув через опрокинутый котел, из-под которого расползалась лужа каши, на него напал здоровый, словно барибал, мужик. Заросший спутанными космами, трясущий похожей на метлу бородой, он размахивал двуручным топором. В узловатых пальцах татя огромный бердыш казался детской игрушкой.
– Убью! – надсадно крикнул здоровяк, видимо, рассчитывая располовинить воеводу с одного удара.
