– Перестань, Калыга, хватит. Прекрати этот балаган! – Окольничий сделал шаг вперед, намереваясь остановить приспешника. Он хорошо понимал, чем должно закончиться затеянное им представление.
– Нет, не хватит! – некрасиво искривив губы, гаркнул Митька. – Не хватит, Всеволод Никитич. Сегодня благодаря усердию его дружков полегли хорошие люди. Твои люди. А мои лишились лошадей!
– И он за то ответит. Перед лицом князя. Как и положено по законам, писанным на страницах Кормчих книг.
В ответ Митька скривился, сплюнул, хитро глянул за спину. Туда, где меж Остроги и Куденея стоял Петр. Всклокоченный, измазанный копотью и помятый сын Ярополка выглядел так, словно только что тушил пожар. Хотя, возможно, так оно и было.
– Зачем же ждать, коли княжья воля сегодня среди нас? Скажи, Петр Полыч, прав ли я буду, ежели вдруг решу, что имею право мести? Могу ли я призвать этого приблуду на справедливый поединок? Али все те, кто сегодня отправился к богам, станут дожидаться, когда мы в Марь-город воротимся? Когда предстанем перед Ярополком, кой своим собственным словом тебя в этот поход главой поставил и дал власть от его имени решать? Позволишь ли ты мне свершить честной суд, али нам придется весь поход с этим вертким нефырем [44], воровским червем возиться, оберегать его и нежить, пока он объедать нас будет и помышлять о бегстве?
– Так нельзя, Калыга…
– Не влезай, воевода. Видишь, я со своим князем говорю.
Взоры всех стоящих обратились на сына Ярополка. Петр неуверенно глянул сначала на Калыгу, потом на сжавшегося разбойника. Парнишка был с ним примерно одного возраста, но из-за грязных длинных патл и мешковатой одежды с чужого плеча выглядел немногим старше. Впрочем, растрепанный, взъерошенный и перепачканный в саже княжич сейчас тоже мало походил на дворянина. Несмотря на это, держался Петр с достоинством, говорил рассудительно и здраво. Вот только слова, слетавшие с его губ, были совсем не те, что хотел услышать Всеволод.
– Поход наш только начался. Неведомо, что ждет впереди. Скверна, бестии лесные, хворь или другие беды, – размышляя вслух, проронил Петр. – Тащиться с ним через болота, возвращаться в город… Нет. Пусть закончится все здесь. На месте.
Окольничий разочарованно покачал головой, избегая торжествующего взгляда Калыги.
– Слышали? Вот истинный потомок крови марьгородской. Мудрое решение от мудрого отрока, – с белозубой улыбкой возвысил голос Митька и, пнув килич под ноги паренька, тихо, зло добавил: – Давай, отребье. Хватай железку, а не то прирежу безоружным, как свинью. А чтоб было веселее, знай: коли ты меня побьешь, гулять тебе на все четыре стороны. Никто не тронет – в том тебе мое, Митрия Калыги, слово. Так что советую очень постараться. Показать все, на что способен.
Выплюнув слова, Тютюря улыбнулся, и, по мнению Всеволода, в улыбке той не было ничего, ну совершенно ничего человеческого.
Паренек несмело поднял саблю, ступил в круг, четко очерченный светом факелов и полосой вытоптанной травы. Бледный, словно смерть, он стоял перед Калыгой, и кончик клинка, зажатого в его потных ладонях, трясся и дрожал.
– У-тю-тю-тю-тю, ну, давай, кажи, на что годишься! – подтверждая свое прозвище, взвыл не своим голосом опричник. Ринулся вперед.
Всеволод отвернулся. Не хотел смотреть на то, что последует дальше.
За его спиной послышался скользящий звон, сдавленный крик, возня и смех барчат.
«Жизнь порой бывает редкой сукой», – подумал воевода, отходя от места казни скорым шагом.
Калыга зарубил мальчишку вторым же ударом.
Возле места сбора пострадавших, истекавших стонами и болью, Всеволод нашел Видогоста. Кудрявый десятник баюкал на перевязи руку, забинтованную от кисти до локтя. Морщась от боли, он следил за тем, как воины стаскивали и укладывали в ряд тела.
– Сильно досталось?
– Ты об этом? – Видогост приподнял окровавленные лубки. – Ничего, жить буду.
– Много еще наших ранено?
– Нет, и, по счастью, все легко. Серьезно досталось только Якову, который, скорее всего, потеряет глаз, да Богше, получившему косой поперек зада. Колдунья как раз сейчас с ним возится. Судя по возмущенным крикам, больше пострадала его гордость, нежели гузно.
Воевода кивнул. Со скорбью глянул на покрытые кусками полотна тела, тихо добавил:
– А сколько полегло?
Десятник помрачнел.
– Трое. Добрыня, Варгор и Креслав. – Видогост повел головой в сторону оставшихся тел. – Другие из душегубов. Всего пятеро, остальным удалось удрать.
– Шестеро, – тихо поправил его Всеволод. – Калыга только что позаботился о последнем.
– Напрасно. Его можно было допросить. – Вытирая тряпицей перепачканные в крови руки, к ним подошла Врасопряха. Под поблекшими глазами ворожеи залегли глубокие тени, а в уголках побледневших губ притаились тревожные морщинки. Выглядела колдунья усталой и разбитой, изнуренной гораздо сильнее, чем обычный лекарь.
«Наверняка использовала чары, оттого и вымоталась так», – решил про себя Всеволод. Единственное, что не несло следов усталости, – так это ее голос, оставшийся все таким же звучным.
