Глинистый откос порос прядками спорыша и кустиками полыни. Ощетинившись прошлогодними ломкими метелками, он полого спускался в зеленеющий бурьяном лог. Утопая в жухлых прошлогодних листьях, дно впадины скрывало узкую дорогу, почти тропку. Извиваясь и петляя, она, словно ручеек, впадала в мощенный камнем тракт – большак, ведущий к воротам Марь-города. Однако воевода не сразу отправился к городским стенам. Завернув коня в сторону, он спустился в заросший тальником и укрытый ветвями калины овраг. Там, журча на перекатах, текла неглубокая речка.
Всеволод спешился. Поправил сбившийся чепрак. Выбрал заводь поспокойнее и наскоро умылся, распугав гуляющих у берега мальков плотвы и пескарей. Растерев до красноты лицо, окольничий смог смыть черную гадость. Неприятный запах вроде бы пропал, но ощущение на коже чего-то чужеродного, поганого осталось. Помянув недобрым словом ворожея, Всеволод подвел к воде лошадь. Терпеливо ждал, пока шумно втягивающая воду сквозь удила Ярка не напьется. Когда кобыла, фыркнув, подняла голову от реки, ласково похлопал ее по шее, прошелся ладонью по мягким теплым ноздрям. Животное благодарно льнуло к человеческой руке, щекоча кожу влажной мордой, покрытой жестким реденьким пушком. Злость на безумного морокуна постепенно отступала, и Всеволод понял, что затевать свору будет глупо. Вставив ногу в стремя, он одним махом взлетел в седло и, тронув бока кобылы каблуками, вернулся на путь к тракту.
День незаметно подбежал к полудню. Солнце, утром нежно ласкавшее землю, вдруг нещадно запалило. Грязь на улицах Марь-города спеклась в плотную терракотовую корку. Соломенные крыши слободских домов, просыхая после зимних снегов и первых ливней, запарили.
Воздух повис над городом тяжелым, душным маревом. Каждый вдох наполнял легкие горячей густой хмарью, пропитанной запахом конского навоза, гниющей соломы и прелой земли. Жаркие лучи плетьми выбивали из кожи едкий соленый пот. Словно голодные волки, набросились они на тени, жадно поедая их, разбрасывая съежившиеся объедки по углам.
Кивнув знакомым стражникам, стоящим в карауле, Всеволод неспешным шагом въехал в Заглименецкие ворота. Отерев рукавом взопревший лоб, он дернул за ремень, вдетый в шлевку, и насколько смог распахнул ворот куртки. Единственное, что воеводе хотелось сделать в этой бане, – забиться в какую-нибудь тень, присесть и выпить чарку медовухи. Пенную и холодную до ломоты в зубах. Всеволод вдруг вспомнил, что ничего не ел с самого утра. В животе эхом промелькнувшей мысли раздалось протяжное урчание.
«Нужно бы заехать домой да бросить что-нибудь на зуб, но не сейчас. Сначала дело, пусть и неприятное, а уж потом можно и о брюхе подумать». Стараясь не обращать внимания на голод, окольничий обогнул бревенчатую обросшую зарослями лопуха башню каланчи и выехал из узкого проулка на рыночную площадь.
Несмотря на изнуряющий зной, торг пенился от народа. Шумящие людские волны гуляли от одного края до другого, с гомоном протекая между лавок, застревая в накрытых навесами кутниках и маленьких крамарнях. Гул, сумятица и общая неразбериха создавали впечатление растревоженного улья, хоть день сегодня был и не базарный. Всеволод этому не удивился, он уже привык. Ладьи и струги торговцев, путешествующих по Ижене, купцы на сотни верст окрест, да и простой люд – все стекались в Марь-город в поисках выгоды. Возможность купить дешевле и продать дороже привлекала людей, словно патока пчел, и казна Ярополка ежегодно разбухала от «гостевых», «вес» и «мер», взимаемых с каждой сделки. Воевода с гордостью подумал, что князь добился-таки своего. Марь-город стал захлестком торговых путей Окоротья. Его узлом.
– Эй, чернявый, куда прешь?! Чай не на тракте, остепенься! – возопила дородная лоточница в ситцевом платке, на которую чуть не наехал воевода.
– Тише, женщина, не серчай. Я ведь не со зла, – примирительно сказал Всеволод.
– Не со зла он, окаянец. Чуть насмерть не зашиб.
Торговка, судя по всему, во Всеволоде княжьего воеводу не признала, а может, и не знала его вовсе. С каждым годом жителей в Марь-городе становилось все больше. Многие из новоселов не то что воеводу – князя в глаза не видели.
– Пирог с мочеными ягодами купишь? Свежий, только что из печи. Есть с журавиной и есть с брусникой, – настырно поинтересовалась женщина, кивком указав на долбленый березовый поднос в руках. Нехитрую утварь украшала внушительная гора выпечки. Слипшиеся пирожки и булки пестрели пятнами вытекшей начинки. По одному из расстегаев, резво перебирая лапками, ползла блестящая зеленая муха. Всеволод брезгливо осмотрел неаппетитное яство. На вид сварганенные из глины и опилок, пироги выглядели как продукт жизнедеятельности какого-то крупного животного. Да и свежесть их вызывала сомнения. Впрочем, в разумении лоточников «годность» снеди вообще была понятием си-ильно растяжимым. Голод воеводы был велик, но не настолько, чтобы зариться на это…
– Нет, хозяйка. Уж не обессудь.
