Купцы, все как один дородные, богато одетые, осанистые и донельзя важные, двигались по лавкам неспешно, с достоинством тетерева на току. Презрительно оглядев запыленную одежду Всеволода и простую сбрую Ярки, они тут же теряли к нему всякий интерес. Лишь здоровые, как быки, рынды, стоящие у лавок, сопровождали проходящего мимо воеводу зевками и скучающими взглядами. Всеволод, несмотря на власть, дарованную ему Ярополком, поспешил убраться отсюда поскорей.
Миновав последние лавчонки с дратвой и лыком, окольничий покинул рынок. Марьгородский торг, такой пестрый и разнообразный, объединяющий различные культуры и в то же время самобытный, остался за спиной. Воевода этому только обрадовался. Сбив с оттоптанных в толпе сапог пыль, Всеволод зашел во двор самого дорогого кабака окрест. Вымощенная дубовыми плахами дорожка, обсаженная кустами цветущего дрока, вела к крытой коновязи. В двух шагах от нее возвышалось красивое крыльцо с резными колоннами и двускатным козырьком, украшенным зубчатыми причелинами и полотенцем с хитрою розеткой. Под стать крыльцу был и остальной терем – высокий и внушительный. На медной охлупени башенки-смотрильни примостился кованый выкрашенный желто-красными эмалями петух. Вытянувший шею в крике певень взгромоздился на конек крыши неслучайно, поскольку называлась корчма не иначе как «Златый Петушок».
Всеволод, неторопливо обойдя кучи конских яблок, разбросанных по двору, привязал кобылу к кольцу, вбитому в поперечное бревно коновязи. Проверил, хорошо ли держится захлесток на поводьях. Бросил медный грошик старику, что караулил лошадей.
– Держи, дед, глаз с нее не спускай, стереги пуще собственного ока!
Дворовый стянул шапку и обнажил голые десны в подобии улыбки. Поклонился.
– Благодарштвую штократно, милоштивец, – прошепелявил старик. – Токмо ты б, шоколик, пооштерегшя, шегодня к нам не шаходил. Шай опрокинуть шарку и в другом меште мошно, а тут ненароком жашибут. Митька Калыга ш другами ушо второй день в «Петухе» бражнишають да бешчинштвують, вшех завшегдатаев ражогнали. Хожяин и тот в подклети шхоронилшя.
– Знаю, по душу приспешников я и пришел.
– Эвоно как! – озадаченно захлопал глазами дед. – Неушто теперь шамого Штепного Волка – воеводу нашего – на рашборы ш Митькой пошылають? Нешта дошдалися! Неушто Калыга и княжю коштью в горле вштал? Пришла на шупоштата управа, али людям и далее его терпеть?
– Болтаешь много, старый. И как только до седин дожил, с таким-то помелом? Смотри, будешь боярских сынов поносить, так попервой на тебя управу сыщут.
– Такить, тут вашно, што и кому шкажать. – Сторож снова хитро ощерился. – Ты, Вшеволод Никитич, ни ражу жажря проштого люда не обидел. Так, глядишь, и на мне не оторвешься. А пожаловатьшя нужному человеку – так то ведь и не грех… Шай што-то и ижменитьшя к лучшему. Али я неправ?
Всеволод не ответил. Дернув за кольцо, воевода отворил окованную медью дверь и переступил порог кабака.
Внутри корчмы царил тусклый полумрак, который вошедшему со свету Всеволоду показался еще гуще. Он словно попал в глубокий темный грот, душный и вонючий. С порога в нос бил кислый запах пролитой браги, прогорклого свиного сала, нестираных портянок и испорченной еды. В зале на почерневшем от времени настиле пола громоздилась разбросанная мебель. Повсюду валялись черепки посуды, свечные огарки и объедки. Под потолком, тихо жужжа в спертом, забродившем воздухе, звенели мухи.
На первый взгляд внутри корчмы было пусто, но, присмотревшись и немного обвыкнув к полутьме, Всеволод разглядел двух гостей. Правда, выглядели «посетители» словно трупы. Один, тот, что помоложе, укрылся в дальнем углу горницы, отгородившись от остального зала лавками и опрокинутым столом со сломанной крестовиной. Сидел он прямо на загаженном полу, широко расставив ноги. Правая ступня его была босая, а с левой, задранной на перевернутый табурет, свисал полуспущенный червяк сапога. Уронив голову на грудь, украшенную пятном подсохшей рвоты, он, похрапывая, сжимал в руках горлышко глиняной бутыли. Сосуд в ивовой оплетке лежал у него между ног и, видимо, был разбит, поскольку в паху у парня расплывалось влажное пятно.
Другой, чуток постарше, с лицом безмятежным и невинным, возлежал на соседнем столе, вытянувшись в струнку. Одетый в темно-синий стеганый поддоспешник, подпоясанный атласным кушаком, он выглядел вполне благообразно, словно почивший на одре монарх. Вот только благородный образ портило отсутствие портков вместе с исподним. Мужские причиндалы «короля» на сквозняке забавно сморщились и выглядели жалко.
Всеволод узнал обоих. Семка Рытва, которого опричники меж собой звали Синица, и Некрас Чура – закадычные друзья Митьки Калыги по прозвищу Тютюря. Оба сорвиголовы, пьяницы и дебоширы. Оба сыны знатных и влиятельных, владетельных бояр.
