Я перевел взгляд на Даффи. Он стоял, сгорбившись и прижав руки к лицу. Отец плакал. Я понял это, даже не видя слез.
— Я… — Мои руки дрожали. — Я просто схожу… выгуляю собаку. Я… я вернусь.
Я сбежал с кухни и, взяв собаку, поспешил выйти за дверь, пока кто-нибудь не успел сказать что-то еще или остановить меня. Плюс я не хотел, чтобы Адриана увидела состояние моей рожи. Мне хватило всего одного взгляда в зеркало, чтобы оценить и разбитые губы, и наливающийся под глазом фингал. Как и лицо отца, мое лицо было мокрым от слез.
Уже темнело. Улицы были пусты. Все сидели со своими семьями по домам и ели праздничный ужин. Так что некому было задавать мне вопросы или делать скорее всего верные выводы. Никто не видел моих трясущихся рук и залитого слезами лица.
Я попытался вспомнить, в какой момент наш разговор свернул не туда. После его комментария обо мне и о Люке. Зачем он сказал то, что сказал? Зачем ему обязательно надо было испортить мою единственную капельку счастья? И почему я не смог удержать свой гребаный темперамент в руках?
Мои плечи вздрагивали, ноги двигались на автопилоте, и я опомнился только в момент, когда подошел к дому Люка.
***
Люк
Мой желудок был готов лопнуть, но оставался еще фирменный Надин пирог со сладким бататом, который остывал после духовки на кухонной стойке.
Был День благодарения, я пригласил ее с Андерсоном на наш праздничный ужин с детьми, и они к моему удивлению согласились. Наблюдать за тем, как Андерсон с ней обращался, было приятно. Он явно очень любил ее, уважал и вообще смотрел на нее, как на богиню. Она заслуживала столь трепетного обращения и, что было лучше всего, смотрела на него точно так же.
Но желать этого было рано. Он еще не поговорил с Адрианой, так что о нас не знали и мои дети. Мне не нравилось скрывать от них столь важную часть моей жизни.
Я запретил детям брать за стол телефоны, но Мика то и дело убегал в туалет. Из чего следовало, что либо у него появились проблемы с мочевым пузырем, либо он украдкой пользовался там телефоном. Я бы отчитал его, но что-то в его встревоженной физиономии запрещало мне это делать.
— Я так объелась, что на десерт меня точно не хватит, — пожаловалась Надя.
— А меня хватит. — Андерсон погладил себя по животу, где подвергались серьезному испытанию пуговицы его рубашки.
— Я же позволила тебе облизать тарелку, — сказала она.
— И мне этого было мало.
Я заподозрил, что это намек на кое-что неприличное, и встал.
— Принесу, пожалуй, пирог.
— Я могу сама, — предложила Надя.
Я махнул рукой.
— Сиди, я принесу.
На полпути к кухне я услышал стук в дверь и остановился. Хотелось надеяться, что это не очередные соседи с просьбой одолжить им фольгу. К нам уже сегодня приходили за яйцами. В праздники люди немного сходили с ума.
В дверь опять постучали. Уже сильнее. Недовольно нахмурившись, я открыл ее и испытал шок.
На моем крыльце стоял Доминик. Он держал на поводке лабрадора, сидевшего у его ног с высунутым языком, а его лицо… Боже. У него была разбита губа, веко опухло, а в глазах блестели сдерживаемые слезы. На нем были треники, кроссовки с развязанными шнурками, футболка и незастегнутая толстовка, сползшая с одного плеча.
— Что случилось? — понизив голос, спросил я.
Он подтянул толстовку и застегнул молнию, словно ища тепла или защиты.
— Случился… отец.
Мне потребовалась вся моя закаленная в армии сила воли, чтобы остаться на месте, а не броситься в его дом, чтобы надавать его гребаному отцу по башке. Впрочем, ни к чему хорошему это бы не привело. Скорее всего, стало бы только хуже.
Мне очень хотелось притянуть Доминика к себе, крепко обнять, окружить его лаской. Но он стоял, выставив подбородок, и держался на расстоянии, давая понять, что если я к нему прикоснусь, он сорвется. А срываться у меня на крыльце, пока моя семья смеялась в столовой, он не хотел.
— Заходи. Мы сейчас будем есть пирог.
— Ты уверен, что можно? Черт, прийти сюда было глупо. Праздник же. Просто я… — Он сделал беспомощный жест. — Я не знаю. Мне просто надо было куда-то уйти.
— Да, я уверен. И прийти сюда было не глупо. — Он все нерешительно стоял на крыльце, и тогда я кивнул на собаку. — Как зовут твоего пса?
Увидев, как он облегченно обмяк, я понял, что выбрал верную тактику.
— Бисквит.
— Бисквит?
— Не суди меня, человек, у которого была кошка по имени Эскимо.
Я засмеялся и, пропустив его в дом, закрыл дверь.
— Ладно, тут ты меня подловил.
Он усмехнулся, отчего его разбитая губа вновь начала кровоточить, и у меня сжалось сердце. Я указал на ванную.
— Иди умойся. И кстати… здесь дети. И Надя.
Он вытаращил глаза.
— Твоя бывшая?
— Да. Она приехала на ужин. Дети проведут День благодарения здесь, а Рождество у нее в Хобокене.
Он крепче сжал поводок.
— И конечно я познакомлюсь с ней в день, когда выгляжу, как чертов бандит.
