Я огляделся. И не заметил вокруг ни души. Доминик был достаточно крупным, но я сумел подтянуть его и усадить верхом к себе на колени. Я думал, он воспротивится, начнет волноваться, что кто-то увидит, но он сразу приник ко мне и обнял за плечи.
Я погладил его по спине, потом взял в ладони лицо и поцеловал. У его поцелуя был вкус печенья. Когда я отстранился, он чуть приоткрыл глаза, такие яркие, голубые, и посмотрел на меня сквозь ресницы.
— Когда я дома, все кажется безнадежным. А когда я с тобой, то чувствую, будто вернулся не зря. — Он сжал меня крепче. — Но мы только и делаем, что говорим о моих дурацких проблемах. Не понимаю, какой тебе прок возиться со мной.
— Эй. — Я потянул его за волосы. — Я был на твоем месте. Поэтому все понимаю. И… неужели не ясно, что именно ты мне даешь? — В его взгляде блеснул огонек, и я зажал ему рот. — Только без похабных ответов.
Его глаза опять заискрились, и он улыбнулся у меня под ладонью.
— Ты делаешь меня счастливым. — Слова были простыми, но выражаться витиевато я не умел. — Дети заметили, что я стал чаще смеяться и меньше орать. Что до проблем… то они есть у всех, Доминик. Просто у тебя сейчас черная полоса. Но за ней придет светлая. Правда.
Он придвинулся ближе и коленями сжал мои бедра.
— Блин, ты ужасно неразговорчивый, но умеешь подбирать самые правильные слова.
Мои руки переместились на его задницу.
— С тобой есть стимул стараться.
Он прихватил зубами губу, и его взгляд запылал. Классические признаки возбудившегося Доминика. Господи, мы были на улице, но я хотел его.
— Что ты делаешь?
— Ничего, — ответил он, втираясь в меня. — Просто показываю, как сильно я благодарен.
— Не похоже на ничего.
— Просто поцелуй меня, Люк, и заткнись.
Я послушался. И целовал его, пока мы не начали задыхаться. А потом мне пришлось оттолкнуть его, иначе я взял бы его прямо здесь, средь бела дня на скамье, мимо которой время от времени пробегали люди.
Он рассмеялся.
— Мне стоит обидеться?
— Я не в том настроении, чтобы попадать в полицейский участок за непристойное поведение. — Я запихнул остатки сэндвича в рот, проглотил его и запил, потом протянул бутылку ему. Он взял ее, но уже глядя вдаль. Он вновь погрузился в себя, размышляя о происходящем в семье.
Я знал, что он ощущает. Беспомощность. Эта беспомощность передавалась и мне. Если бы только он разрешил, я бы прямо сейчас пошел в «Горячие бублики» и призвал его папашу к ответу. Вмешиваться в чужие дела было, конечно, нехорошо, но бездействие Даффи мешало Доминику двигаться дальше, душило его. Я просто не знал, что мне сделать, чтобы помочь.
Мы наконец-то пришли к единому мнению о наших чувствах друг к другу, но мы жили не в вакууме. Я задумался. Сколько еще в нашу связь будут вмешиваться другие проблемы? И сможем ли мы их разгрести, или в итоге они нас разведут?
Глава 15
Доминик
Когда я был маленьким, День благодарения был моим любимейшим праздником. Обычно дети угорают по Рождеству, но в моем случае было не так. Перед Рождеством мои предки всегда слишком громко ругались о проблемах с деньгами, поэтому я не верил ни в волшебного Санту, ни а подарки за хорошее поведение. У меня Рождество ассоциировалось только со стрессом и напряжением в доме. А вот День благодарения… Наоборот. У нас все любили вкусно поесть.
Костиганы славились своей любовью к еде и серьезным отношением к приготовлению пищи. Мои родители приступали к маринованию и шинкованию овощей за два дня до праздника — и это при том, что готовили мы только на нас четверых. Мы, наверное, были единственной наполовину ирландско-американской, наполовину итало-американской семьей на Статен-Айленде, которая не приглашала на праздники всех кузенов, кузин, дядь и теть. Просто Даффи не нравились шумные посиделки.
В этом году все было так же, но атмосфера дома значительно изменилась.
— Тереза, идейка не испечется, если каждую гребаную минуту лазить в духовку.
Резкий тон Даффи был первым тревожным звоночком. То, что он ворчал и рычал на нас с Адрианой, было привычным делом, но с нашей матерью он всегда обращался так, словно она была сделана из фарфора — за исключением случаев, когда они говорили про деньги. Сегодня же он и слова не мог нормально сказать.
— Не учи меня, Дафф. Успокойся и иди смотри телевизор.
Было ясно как день, что смотреть телевизор он не настроен. Пока мы с Адрианой и мамой были на кухне, он слонялся по дому, что-то бурчал и щелкал выключателями. Мама усиленно делала вид, что все хорошо, но ее глаза слишком блестели, а улыбка была слишком ненатуральной.
— Мам, — произнес я, когда она в четвертый раз за пятнадцать минут проверила, как там индейка. — Нам очень надо поговорить.
— Не сегодня, сынок.
Адриана к тому времени уже удалилась к себе, поэтому я соскользнул с табурета и подошел к матери.
— Ма, он сказал мне. Про деньги.
Она бросила на меня испуганный взгляд.
— Кто? Твой отец?
— А кто же еще?
— Я просила его не рассказывать детям.
