– Вот такие мы, литовцы, оригиналы, – рассмеялась моя спутница, – у всех так, а у нас по-другому. У нас и Анна – Она, с ударением на «О», и Барбара – Барбора, и Марта – Морта, и у наших евреев тоже не Абрамы, а Авромы, и Сары – Соры. У меня бабушку-еврейку звали Сора, её во время войны убили, а мама была в отца – голубоглазая, светленькая, её соседи спрятали, так она и выжила. Между прочим, наш литовский ближе всех европейских языков к санскриту, от которого все эти языки произошли. В Индии даже есть такое племя, которое до сих пор говорит на санскрите. Так они и литовцы понимают друг друга без переводчика.
Агота не ставила себе задачи познакомить меня со всеми достопримечательностями города. Мы просто бродили по улицам, и иногда она давала мне краткие пояснения.
– Вот костёл «швентой Оны», святой Анны по-вашему. Говорят, что Наполеон сказал, что хотел бы поставить его к себе на ладонь и перенести в Париж.
Уж не знаю, кто это своими ушами слышал, но костёл производил впечатление настолько воздушного, что в слова Наполеона вполне можно было поверить.
– А вот и кафе, про которое я тебе говорила, – сказала Агота. – Сейчас мы с тобой будем есть литовские цеппелины.
– Никогда не жаловался на аппетит, – сказал я, но съесть дирижабль, цеппелин – это ведь другое название дирижабля – боюсь, что не осилю.
– Эти сможешь – и даже не один, – рассмеялась Агота и сделала заказ по-литовски.
Цеппелины оказались действительно очень вкусными – удлинённые котлетки из тёртого картофеля с мясной начинкой.
Часов в пять вечера мы пили кофе в кафе на проспекте Гедиминаса.
– Я не знаю, за кого ты меня вчера принял, – сказала Агота, – у меня было просто…
– Плохое настроение, – перебил я.
– Нет, – не приняла моей поправки Агота. – не то, что плохое. Скорее какое-то пасмурное, что ли. И очень одинокое.
– Что-то случилось? – спросил я.
– Случилось, – сказала Агота. – Случилось что-то очень банальное. Просто мой парень ушёл от меня к другой девушке. К слову сказать, моей подруге Ванде.
– «Нет на свете царицы краше польской девицы», – бестактно брякнул я и от смущения закашлялся.
– Она литовка, – сказала Агота, – а имя действительно польское. Тут у нас всего намешано.
– Очень переживаешь? – сказал я сочувственно и накрыл её руку своей.
– Нет, – сказала она, – не очень. Действительно, не очень. Понимаешь, мы с ним вместе с девятого класса. Два года только целовались, а потом – всё понятно. Мы оба настолько были уверены, что это на всю жизнь, да и все вокруг тоже, что стали как будто муж и жена, которые прожили в браке двадцать лет. Ванда – она не красивей меня, я, пожалуй, поинтереснее. Мы, наверное, просто надоели друг другу, не только я ему, но и он мне, он только оказался решительнее, да и честнее. Я всё это хорошо понимаю, но настроение всё равно… Поэтому вчера всё вот так… Но ты не думай, – я не жалею.
– И я не жалею, – сказал я, – и очень хорошо тебя понимаю.
– Ну а раз понимаешь, – сказала Агота, – то давай с тобой, милимасис, прощаться.
– «Милимасис» – что это?
– Это по-литовски «милый».
– А «милая»?
– А «милая» – «милимасе».
– Хорошо, моя «милимасе», – сказал я, будем прощаться, хотя, если бы ты знала, как мне этого не хочется. Может быть, твой телефон…
– Не надо, – сказала она, – телефон – это ожидание. А оно ни к чему ни тебе, ни мне.
Встав со стула, она наклонилась ко мне и, неожиданно проведя рукой по моей щеке, вышла из кафе.
Допив кофе, я неожиданно вспомнил, что уже давно должен был позвонить Александру Петровичу.
– Что случилось, Андрей? – голос Александра Петровича звучал непривычно жёстко.
– Виноват, – сказал я, постаравшись, чтобы мой голос звучал как можно жалостнее, – вчера принял больше, чем нужно, потом отсыпался, потом приходил в себя, опохмелялся…
– Ладно, – голос моего собеседника подобрел, – на первый раз прощаю. Продолжай приходить в себя, но ровно в десять жду тебя на вокзале у билетной кассы на Ленинград.
И, чуть помолчав, спросил:
– Моим советом воспользовался полностью?
– Ещё как! – искренне ответил я, – Даже, можно сказать, с избытком.
– Ну-ну, – сказал Александр Петрович. – Значит, в десять у кассы. Всё.
В Питере Вадим Сергеевич вызвал меня к себе.
