– Поедем в нашу, – сказал Александр Петрович. После парной Александр Петрович и Виктор Семёнович выпили и закусили, мне, как водителю, не наливали. А когда вышли и подошли к оставленной на специальной стоянке машине, я выстрелил Виктору Семёновичу в голову из полученной утром от Александра Петровича «беретты».
Убедившись, что второго выстрела не требуется, Александр Петрович сказал:
– Оставь его, как лежит. Поехали.
Перед въездом в город, он попросил: – Притормози.
И когда я остановил машину, проговорил:
– Вот что, Андрей. Думаю, что понимаю твоё состояние. Но это был приказ, а приказы не обсуждаются. Но на один твой незаданный вопрос могу ответить. Почему здесь, а не в Питере? Потому что было надо, чтобы генерал КГБ был убит в недружественном нам государстве. Может сложиться ситуация, когда это будет нам очень и очень на руку. Всё. Остальные вопросы – к Вадиму Сергеевичу. Но мой тебе искренний совет их не задавать. Высади меня у автовокзала, а потом возвращайся в гостиницу. На твоём месте я бы принял грамм двести и снял симпатичную литовскую девушку.
Состояние моё было не из лучших. Одно дело видеть «клиента», о котором ты не знаешь ничего и к которому не испытываешь никаких личных чувств, в перекрестье оптического прицела, и совсем другое – с двух шагов стрелять в человека, с которым ты две минуты назад разговаривал и за одним столом закусывал. По иронии судьбы Виктор Семёнович был убит точно так же, как – по его приказу – его водитель Степаныч в лесу под Питером. Поэтому я последовал совету Александра Петровича, только принял не двести, а два по двести. После чего пригласил к себе в номер сидевшую за соседним столиком невысокую и ладную блондинку.
Утром я проснулся от ощущения пристального взгляда. Открыв глаза, я увидел, что, облокотившись на локоть, на меня внимательно смотрит Агота.
– Ты ночью всё время что-то бормотал во сне. Тебе снилось что-нибудь плохое?
– Пустяки, – сказал я, – просто немного устал. Лёгкое одеяло, которым мы накрывались ночью, сбилось куда-то в ноги, и, посмотрев на обнажённую девушку, я снова притянул её к себе.
В ванную Агота пропустила меня первым, а когда вышла из ванной сама, я вдруг почувствовал такую тёплую волну нежности, что неожиданно для себя сказал:
– Ты знаешь, мне почему-то не хочется с тобой расставаться. Как ты смотришь на то, чтобы нам вместе позавтракать?
– Положительно смотрю, – сказала она, – мне тоже почему-то не хочется с тобой расставаться.
В ресторанном буфете мы взяли по чашке чёрного кофе с круассанами, Агота сказала, что перегружать желудок не стоит, потому что после мы пообедаем настоящими литовскими блюдами, которые мне обязательно понравятся. В центре города она подвела меня к Острабрамским воротам.
– Ты был внутри?
– Нет, сказал я, – рядом был, а внутри нет, но про них уже кое-что слышал.
– Слышать мало, это надо видеть, – сказала Агота, и через боковую дверь мы вошли внутрь. В часовню, которая находилась внутри самих ворот, нужно было подниматься по лестнице, на которой я с удивлением увидел нескольких женщин, которые поднимались по ступенькам на коленях. Я знал, что в Питере тоже есть действующий костёл на Ковенском переулке, но никогда в нём не был и, честно говоря, сомневаюсь, что там можно увидеть подобную картину. В самой часовне на стене царила икона Богоматери в роскошном серебряном окладе.
– По слухам, этот образ художник писал с литовской девушки Барборы Радвилайте, – сказала Агота.
– Кажется, эта простая девушка была королевой, – не удержался я от демонстрации своих знаний.
– Похоже, я вчера познакомилась со специалистом по литовской истории, – сказала Агота, – а что ты о ней знаешь ещё?
Вместо ответа я приблизился почти вплотную к стене. Вся она, как и все остальные стены часовни была покрыта серебряными пластинами, на которых я с удивлением обнаружил теснённые изображения рук, ног, торсов, плеч, голов…
– Что это? – спросил я у Аготы.
– Это, ну, как бы это объяснить? Можно сказать, что это выполненные обеты. Люди молились Богоматери, чтобы она помогла им вылечить их болезни – у одного руку, у другого плечо или ещё что-то, и когда их молитвы помогали, они жертвовали эти пластины ей, в эту часовню.
– Судя по стенам, она помогала многим, – сказал я.
– Ты знаешь, с улыбкой сказала Агота, – как её назвал один местный поэт, русский, – «Сиделка Польши и Литвы», – по-моему, здорово.
– Послушай, – сказал я, – когда мы вышли из костёла и спускались вниз по уже знакомой мне узкой улочке, – а почему твоё имя Агота? Я имею в виду, почему не Агата. Агата Кристи… вообще, сколько я встречал это имя, всегда было Агата, через «А».
