— Нет, Руссо! Нет! Всю жизнь я не говорила ни слова против, но сейчас! Нет! Я говорю тебе нет! — мать вдруг закричала так, что зазвенел хрусталь на потолке, она бросилась к Данте, но Фалани перехватил её в паре футов от них, Гарделия успела лишь соприкоснуться с Литой руками.
— Гарделия, — Лео мягко взял её за руки и отвёл в сторону. К ней бросился Джулиано. Мать смотрела на него умоляющими глазами, искала помощи, поддержки, пыталась остановить то, что творилось у неё на глазах. И не находила её. Доведённая до отчаяния, Гарделия бессильно повисла на руках у среднего сына.
— Внуки. Наши внуки. Совсем маленькие. Антея. Винченте… — она захлебывалась в рыданиях. Алек с ужасом понял, что его племянники остаются круглыми сиротами.
— Здесь кто-нибудь способен держать в руках оружие? Алессандро?
Собственное имя прозвучало, как хлёсткая пощёчина. Алек непроизвольно дёрнулся, когда услышал его. Холодная рукоять пистолета тронула ладонь, перед лицом возникли орехово-зелёные глаза Лео Фалани. Они влажно блестели, в них читалось сочувствие горю, которое уже почти состоялось.
— Надеюсь, ты хотя бы в этом не подведешь меня, — добил Руссо, и чувство стыда накрыло Алека лавиной. Оно ударило его в лицо, набилось холодными льдинами за воротник. Тогда Алек впервые захотел навести оружие на отца. Впервые ужаснулся этой мысли. Тому, что она вообще пришла ему в голову.
Потом, после всего, давясь очередной сигарой на крыльце отчего — до чёртиков ненавистного — дома, Алек с ужасом понимал, что эта страшная мысль укоренилась в нём.
— Давай, брат, докажи, что ты не трус.
Шепнул ему Данте за секунду до выстрела.
Грохнуло дважды. Дважды руку дёрнуло отдачей. А потом наступила темнота.
Он выплыл из неё только на улице. Сухие реплики отца отдавались эхом по стенками черепа, скребли память. «Детей перевезти сюда. Гарделия позаботится о них».
«Уберите тела. Фалани, займись поиском юристов для «Корелли консалтинг». Свяжись с нашим судмедэкспертом».
«После похорон устроим семейный совет. Я не уверен, что Алессандро готов нести бремя главы семьи. Все свободны. Джулиано, останься».
Отняв жизнь у сына, он словно бы сам получил жизнь. Жалкий, высушенный, жестокий ублюдок. Алек снова поймал себя в реальности, когда яростно тушил сигару о край ступеньки. Она рассыпалась мелкой, вонючей пылью, и ветер растрепал её по всей лестнице. Перед глазами всплывала картинка — два тела, державшихся за руки — Алек раз за разом прогонял её из головы. Ещё одна — мать, упавшая на грудь Данте, её руки по локоть в крови, прикосновение, липкое, мокрое, её скользкие пальцы и глаза, полные боли. «Ну, зачем, сынок, зачем?».
Хлопнула дверь, Алек резко обернулся, подобрался, будто ожидая нападения. Джулиано вывалился из дома, как пьяный, и зашагал куда-то прочь. Он держался за стенку, ничего и не кого не видя перед собой, а после сел на корточки и зарыдал в голос.
Это было выше его сил. Алек втянул носом воздух — голова закружилась сильнее — отпружинил от ступеньки и бросился к машинам. Ему хотелось немедленно уехать отсюда. И больше никогда не возвращаться.
Она вошла тихо, словно тень — её выдал лишь густой, терпкий мандариновый аромат. Она была словно соткана из тьмы. Из тьмы и крови в этом своём красном платье. Она ему снилась. Снилась или чудилась, потому что скотча осталось на дне. Вот, оказывается, сколько ему нужно, чтобы напиться. Всего-то один графин.
— О, боже…
Тень говорила голосом Изабеллы Бланко. Она двинулась, и вместе с нею двинулась тьма. Она настигала его, грозясь растворить его в себе, затопить. Алек задыхался. Алек пил, пытаясь протолкнуть колючий ком в горле. Грыз лёд, чтобы сводило зубы и болели схваченные холодом дёсны. Вдыхал запах незажжённой сигары, чтобы заглушить резь в носу. Делал всё, чтобы сдержать боль. Тень скользнула на кухню, села напротив. Алек не поднимал на неё глаз, лишь боковым зрением уловил красный блеск помады. Тень нежно дотронулась до его руки.
— Я убил своего брата. Я убил свою жену. Это был не несчастный случай. Ты должна это знать.
Голос дрогнул, и Алек поспешил залить новой порцией скотча разгорающийся в груди пожар. Он не знал, реальна ли Изабелла или его воображение так зло шутит над ним, но тень переместилась, скрипнул стул и тепло объятий накрыло его, словно тёплым одеялом. Она аккуратно положила его голову себе на грудь. Аромат мандарина стал отчётливее, отчётливее стали слышны нотки зашифрованные в букете «»Амуаж… ладана — запаха умирания. Изабелла Бланко была здесь. Он ощущал тепло её рук, слышал её дыхание. Она гладила его по голове и что-то шептала, и напевала, словно баюкала.
— Я больше тебя не оставлю. Что бы ни было. Ты мой. Мой навсегда.
