– Я… я думаю, что ты мне нравишься, – выдохнул, решив, что, если сожрут твари или добьёт лечение, я хотя бы буду знать, что сказал о своих чувствах. – Ты как лучик света здесь, в этом мраке. И я понимаю, что это, наверное, безумие, учитывая обстоятельства, но не хочу молчать дальше.
Зоя ответила не сразу. Она опустила глаза, рассматривая наши соприкасающиеся руки. Потом медленно подняла взгляд, и я увидел в нём смесь удивления, смущения и, кажется, даже… интереса?
– Мне нужно время, чтобы это обдумать, – тихо произнесла она. – Здесь, в этом месте, сложно что-либо понять. Но… спасибо, что сказал.
Балаган прекратился. Разбушевавшегося пациента скрутили и увели, а нас начали подталкивать в спины, недвусмысленно намекая на прекращение общения и «прогулки» в целом. Улыбнувшись Зое напоследок, я вернулся к своей койке с прогнившим матрасом и… сделал это:
Я все-таки нарисовал его – сердечко – и даже не одно. И почувствовал себя кретином. Счастливым кретином.
У меня появилась не только цель выйти от сюда, но и мечта. У нее рыжие волосы и тихий смех, но для меня он звучит настолько явственно, что появляется надежда вырваться из этой темноты.
Подумать только…
Нет, я не кретин. Я влюбленный олух. (Решил не материться, хотя бы сегодня…) Да, так и есть. Олух, псих, который собрался подкатить к девчонке, находясь в психиатрической клинике.
И что вы мне сделаете? :)
Вечером, вместо ужина, за мной явились знакомые санитары…
И после – почти три дня нескончаемых процедур, призванных скорее убить меня, нежели излечить. Остается надеяться лишь на передышку и на того самого Колю. Возможно, мы наконец-то сможем добраться до этого чертова архива. Или хотя бы не сдохнем…
Этот вечер я мог бы назвать худшим разочарованием и одновременно – глотком надежды.
Николай все-таки раздобыл ключ. Я пришел (приполз) в столовую одним из последних и застал лишь конец его с Зоей разговора, однако одно понял четко – милая девушка оказалась неплохим манипулятором, мастерски вывернув чужую паранойю в нашу пользу. Все эти дни Зоя не ходила на сеансы и смогла провести их с большей продуктивностью, обрабатывая нашего клептомана… Теперь дело оставалось за малым – постараться попасть к той лестнице до того времени, как нас вновь закроют в палатах. Однако после ужина меня ждал менее приятный сюрприз.
Около палаты меня ждал сам главврач – Константин Егорович, – без сопровождения. Его высокая, грузная фигура отодвинулась от стены, и вечерние тени скользнули по лицу, заостряя крупные черты.
– Вадим Авдеев, – он не спрашивал, скорее выражал таким образом приветствие, хотя и тон, и выражение лица оставались нечитаемыми. – Я доволен вашим прогрессом в лечении, а потому хотел бы пригласить к себе в кабинет. – Не дожидаясь моего согласия, он медленно зашагал по коридору, сложив руки за спиной.
– Постойте! – последовав за врачом, хоть всё внутри меня и вопило о неприязни к этому человеку, я попытался задать вопрос: – Если так, то, может, пора заговорить о выпис…
– Выписка – это сложный процесс, Вадим. Нельзя просто взять и вычеркнуть вас из списка пациентов. Особенно когда речь идет о таком интересном случае, как ваш. – Константин Егорович остановился перед дверью с табличкой «Главный врач» и жестом пригласил меня войти.
Кабинет оказался просторным, но обставленным в строгом, почти аскетичном стиле. Никаких личных вещей, фотографий или сувениров. Только большой письменный стол, заваленный папками, кресло за ним, стул и стеллаж с медицинскими книгами. Главврач уселся в кресло, указав мне на стул. Несмотря на обыденность разговора, меня не оставлял неясный озноб. Чувство «ненормальности» или даже опасности буквально поднимало волоски на коже.
– Садитесь, Вадим. Мне бы хотелось поговорить с вами о вашем будущем. О том, что вы планируете делать дальше. – Он выжидающе посмотрел на меня.
Я пожал плечами, стараясь скрыть нервозность.
– Ничего особенного – вернусь домой. Постараюсь забыть всё это, как страшный сон.
Константин Егорович усмехнулся, но в его глазах не было ни капли юмора.
– Боюсь, это не так просто, Вадим. Некоторые проблемы преследуют нас всю жизнь. И ваш случай – именно такой. Скажите, вы всё еще видите тех… тварей? – Врач оперся обеими ладонями на подлокотники своего кресла, приподнимаясь над ним. – «Словно зверь перед прыжком», – промелькнуло у меня в голове. Я не говорил о своих видениях, по крайней мере, не в этот раз. Только суицид – ничего большего, как бы странно это ни звучало. Но, возможно, он узнал информацию из архива больницы?
– Я не понимаю, о чём вы. – «Не хватало загреметь ещё с одним диагнозом».
Мой взгляд задержался на одной из папок, в уголке которой красными чернилами стояла пометка «повторный взгляд». Рука главврача тут же сдвинула её в сторону, прикрыв теми бумагами, что лежали сверху.