Последующие дни были похожи один на другой. Стена, которую я воздвигала между нами с Кифером на репетициях, закономерно лопнула, точно мыльный пузырь. И Кифер стал пугающе счастлив. Сейчас поймете.
Дело в том, что, перестав осторожничать, теперь, на репетициях, Поль как будто сбрасывал вторую кожу и давал полюбоваться на собственный отвратительный характер во всей красе. Да-да, в повседневной жизни наглухо закрытый мужчина в зале превращался в настоящее чудовище. Он словно отпускал то внутри, что обычно держал за ледяными стенами отчуждения: в работе для него преград не существовало. Он рвал и метал, он кричал, он мог шлепнуть по рукам так, что они потом горели, он мог заставить меня работать до тех пор, пока я буквально не падала на пол, моля о пощаде. Если я не понимала чего-то или не могла осуществить, то Кифер становился еще более ужасным. Он раз за разом снимал меня на видео и показывал итог. И так, пока я не увижу, что именно не так и как это исправить. Порой я срывалась, кричала на него и даже плакала.
В такие моменты я почти его ненавидела. Но и любила больше обычного тоже. Нет, вовсе не из мазохизма. Просто каждый раз, доведя меня до слез, Поль потом извинялся. Не словами, конечно. Просто вечером, после репетиции, он был особенно нежен, терпелив и даже почти охотно отвечал на вопросы, что в общем и целом люто ненавидел. В такие моменты я подозревала, что он действительно ко мне неравнодушен.
Я знала о нем до обидного мало. В смысле, я была в курсе его любимых блюд, фильмов и музыкальных жанров, но Поль отказывался говорить о детстве. Даже город, в котором родился, не называл. Каждый раз отделывался скупым ответом: на юге Франции. Спасибо, родной, это я и в Гугле нашла!
В итоге я начала немножко пользоваться всей этой ситуацией. Возмущалась раньше, громче и жарче, чем чувствовала. Кифер об этом наверняка догадывался. Не раз намекал, что я слишком хитрая, но ни разу не заупрямился и не сменил модель поведения. По-моему, он всем этим забавлялся. Он вообще многое мне позволял. Слишком многое.
Отношения мы открыто не афишировали, попервоначалу предпочитая приезжать по отдельности, не уезжать в одной машине и кроме как на репетициях не общаться. Это же только наше дело! Но все, конечно, знали. Как минимум потому, что такими несдержанными в проявлении эмоций бывают только люди, между которыми что-то есть. Кифер больше ни на кого так не орал. А уж я вообще ни на кого, кроме него, никогда не орала. Как тут не догадаться?
Я этими отношениями не гордилась, потому что балерина и ее хореограф – это ужасное клише. Никому ведь не интересно, что на самом деле я влюбилась так, что упустила все шансы выйти из этой ситуации с минимальными потерями. Думала, что буду переживать из-за слухов. Ха. Я слишком много работала и уставала, чтобы думать о чем-то таком.
Но мне все нравилось. Кажется, впервые с тех пор, как мою маму сбила машина, я была счастлива. Меня даже почти не раздражал контроль над рационом, которым Поль не на шутку озадачился. Я спокойно ела, потому что мне и самой рядом с Кифером было спокойно и радостно. Да и с такими физическими нагрузками все сгорало напрочь.
На самом деле, мы по большей части старались избегать этого вопроса, раз все нормально. А Поль был в этом уверен. Я не оставляла ему шанса думать иначе. Он же не знал, что я тщательно следила за расписанием театрального врача, чтобы примерно представлять, когда он – человек, привыкший к строгому порядку, – вызовет меня для очередного замера. И уж тем более Поль не мог догадаться, как я запиралась в кабинке театрального туалета и выпивала по целой бутылке воды, чтобы весы показали нужные цифры. Меня мутило, в животе все булькало. Потом было так плохо, что иной раз самопроизвольно рвало, но это неважно. Главное – не упустить партию и… и Кифера. Потому что я чувствовала, что без партии нас не будет.
Едва ли он два года назад был таким ублюдком, чтобы вместе с солисткой сменить и подружку, но… как бы я поверила, что у них с Лебковской ничего нет? Я – анорексичка, девушка с критически низкой самооценкой. Я бы сошла с ума от мыслей, что там и как между ними. Это был бы автоматический конец при любом раскладе.
Конечно, я понимала, что однажды скрывать потерю веса не выйдет. Но, во-первых, килограммы уходили очень медленно, ведь Поль стоял на страже моего рациона. А во-вторых, доктор был всего лишь человеком, который уже однажды встал на мою сторону, позволив мне взвешиваться без Кифера в кабинете. С ним договориться было всяко проще, чем с Полем. Подделать цифры. Ведь ничего критичного не происходило. Я точно знала, где остановиться. Мне просто нужно было стать еще легче и лучше. Разве так не будет правильнее для всех?
