Но Айкан по-прежнему настороженно принимала ласки девушки.
— Да, дочка, — сказала Айкан, — мне ты чай подаешь двумя руками, а Айымбийке одной рукой. Почему так?
— Прости меня, мать. Подавала и ей всегда двумя. Недавно она меня остановила. «Я не гостья и не чужая, чтобы мне подносили пиалу двумя руками».
— Ну и мне не надо.
— Нет, нет, мамочка… тебе буду двумя руками по-прежнему.
— Ну, делай, как знаешь.
— В прошлом году, когда тетя Жанаргюл только приехала, она как-то зашла к нам… Ну туда еще… Я просто поставила перед ней чашку, а это, оказывается, неучтиво. Тетя Жанаргюл поняла меня так: «Хочешь — пей, не хочешь — можешь уходить».
— Да неужели?
— Правда, мамочка. Она мне все на следующий день объяснила и так стыдила, что я готова была провалиться сквозь землю. Она мне и еще многое рассказала. Замечали, наверное, как ставят иногда пиалу прямо на скатерть и при этом зачастую проливают чай… Это тоже небрежность, неучтивость. А если подаешь чай, повернувшись к гостю боком, значит тебе он самый ненавистный человек. Если стану вас так угощать чаем, вы можете сказать: «Вот что значит чужая, если бы была родная, то так не поступила бы». Если не скажете, то обидитесь… Я пришла к вам не для того, чтобы вы сердились на меня, и не для того, чтобы только понравиться. Я хочу, чтобы вы меня полюбили. И я буду любить вас очень крепко. Если не заслужу вашего уважения, вашей ласки, что за человек я тогда?
Айкан поняла, что девушка к ней искренне и глубоко привязалась.
Они замолчали.
В это время издали послышался голос Айымбийке:
— Эркинтай!
Айкан испуганно вздрогнула. Задремавшая Эркингюл крика не слыхала. Айкан, боясь, что Эркингюл проснется, прислушивалась к быстрым шагам Айымбийке за стеной.
Вдруг дверь распахнулась.
— Эркинтай, суюнчу!.. — Айымбийке, радостно крича, ворвалась в спальню. — Белая овца принесла двойню…
— Что случилось? — Эркингюл открыла глаза и удивленно смотрела на Айымбийке.
Айымбийке показала из-под тулупа головки двух беленьких ягнят.
— Та самая овечка, — торжествующе объяснила она. — Вот двойня… Одна — ярка будет, другой — баранчик. Это очень хорошая примета!
— Да сбудутся твои слова! — Эркингюл вскочила, взяла одного ягненка. — О, какие у него глазки! — Она поцеловала новорожденного ягненка.
— Хорошая примета! А ты, такая молодая, в приметы веришь? Не слышала и не видела, чтобы раньше других появлялись на свет двойни?
Айкан вышла в другую комнату, а Эркингюл прошептала на ухо Айымбийке:
— Значит, вернется Темирболот. Чтобы мне помереть на этом месте! Не подумайте, что я верующая. Но и сердце все время подсказывает: «Придет, придет, придет». В ушах все время звенят эти слова. Эх, как хорошо было бы, если бы он вернулся, но я никогда не говорю об этом его матери…
— Если бы твои слова оказались пророческими! — также тихо отозвалась Айымбийке.
Айкан вернулась с небольшим глиняным горшочком в руках.
— А ну-ка, подставляйте ротики, — сказала она шутя новорожденным. По обычаю чабанов надо совершить традиционный обряд. — Взяв на кончики пальцев топленого масла, она помазала рты ягнятам — пусть все впредь будет масляное!.. Хорошая примета…
И каждая невольно вспомнила о тех троих, что остались под снегом высоко в горах…
«Пусть сбудется хорошая примета — и вернется к нам Темирболот».
— Смотри, вон он снова появился! — Лиза от испуга взвизгнула. — Взял камень в руки и бежит к краю!..
Теперь уже и Темирболот и подошедшая поближе Джаркын видели человека на скале, который бросил камень вниз. И тут же до них донесся тревожный возглас отца Лизы.
— Спасайтесь, обвал! — крикнул Темирболот, схватил девушек за руки и втащил в пещеру.
Ледяной ветер толкнул Джаркын на землю лицом вниз, швырнул, ударив о камень, Лизу и Темирболота в глубь пещеры.
Лиза, не помня себя от страха и боли, громко позвала: «Темиш!», и ухватилась за его плечо.
Вслед за сотрясающим землю грохотом наступила полная, зловещая тишина. Что-то гигантское, тяжелое, страшное завалило выход из пещеры. Свет померк. Мир окутался могильным мраком. Мелкая холодная пыль оседала на лицо и руки.
— О! Что же это такое? — завопила Джаркын. — Неужели мы больше не увидим солнца?! О дорогой мой отец, дорогая моя мать, видно, ослушалась я вас, если навлекла на себя такое несчастье?! О бедная Джаркын, неужели пришла твоя смерть? — Она громко рыдала и бессвязно выкрикивала слова отчаяния.
Плач и выкрики Джаркын, казалось, сгущали мрак. В сердце Лизы они рождали ужас. Так и сидела она, вцепившись руками в плечо Темирболота, и беззвучно плакала. Они молчали, обессилевшие, потерявшие представление о времени, плотно прижатые к камню. Боясь вздохнуть, двинуться, заговорить, оба ожидали появления чего-то чудовищного, неотвратимого…
На одно мгновение Джаркын утихла. Внезапное безмолвие угнетало, сводило с ума.
— О дорогой мой отец! — начала причитать Джаркын с новой силой. — О дорогая моя мама! О, спасите! Ваша дочь похоронена заживо!
Вопли Джаркын звучали все громче, все пронзительнее.