— Успокойся! Приди в себя, — увещевал он старого друга. — Зачем ты еще раз напоминаешь Сергею о том, что он и сам забыть не может. Пусть тебе хоть утешением будет то, что у тебя жена есть, как и у него… Поддержка, забота, семья… А посмотри на Айкан. Сам знаешь, она всегда плачет, когда у Темирболота просто голова заболит. А сейчас, видишь, ни слезинки… Ты подумай, что теперь ей, бедняжке, делать? — Эреше прослезился сам и поскорее отошел от Асанакуна.
Колхозники хорошо знали обычную слезливость Айкан и теперь недоуменно пожимали плечами. Женщины искоса наблюдали за ней и перешептывались:
— Да что с ней такое?
— Уж не подменили ли в сыртах нашу Айкан?
Ночью, когда незнакомый ей пограничник привез страшную весть о том, что Темирболота засыпало снежным обвалом, Айкан вскрикнула и задохнулась от рыданий.
Пограничник, глядя на ее лицо, чуть было сам не разрыдался. Потом она больше не плакала. Не заплакала и тогда, когда на грузовиках приехали к обвалу колхозники из низовьев. Она только сказала строго и печально:
— О дорогие люди! Солнце мое зашло! Я осталась навсегда в кромешной тьме.
А теперь она стоит, опираясь на руку Жанаргюл, совершенно спокойная, но с каким-то неживым, окаменевшим лицом. Взгляд ее ничего не выражает… Спокойствие Айкан было таким необычным, что вызывало толки и предположения.
— Неужели Айкан всегда была такая? — спрашивали те, кто не знал ее близко. — Нет, помнится, она была другой!
— Видно, Айкан стала совсем бесчувственная, — говорили некоторые, — потому что ей много приходилось волноваться из-за сына, когда он был дерзким и непослушным…
Но большинство решило:
— Айкан так сильно сейчас страдает, что у нее даже слезы высохли.
И это было правдой. Айкан была так убита, что даже не могла плакать. Ей казалось, что кровь остановилась у нее в венах…
И в эти минуты полного отчаяния она все-таки понимала, что воплями и плачем не поможешь. И решила быть сдержанной, не показывать людям, что сгорает от горя без пламени, без дыма. Теперь ей, как никогда, нельзя было быть безрассудной.
Представители из района советовались с Кенешбеком и другими колхозниками, в каком месте начинать поиски, но так и не могли решить. Самое главное было неизвестно: где, хотя бы примерно, находились ребята, когда лавина сползла с горы.
На лицах у всех застыла печаль, все стоят у засыпанной лощины, опершись на лопаты, кетмени… Они, отправляясь сюда, были полны решимости во что бы то ни стало скорее разыскать ребят. А теперь стояли кучкой, не зная, как быть дальше. Ведь перекопать все это огромное, засыпанное снегом ущелье было выше сил человеческих!
— Тетя Айкан! Дядя Сергей! Дядя Асанакун! — начал Кенешбек, сдерживая себя, чтобы не закричать от боли и отчаяния. — Тяжелое горе свалилось на всех нас. Вдруг ни с того ни с сего лишиться троих… лишиться троих… — Аманов немного помолчал, чтобы подавить волнение. — Если бы у меня было трое детей, то я отдал бы их вам троим. У меня единственная Эркингюл… Посоветуйтесь и решите: чьей дочерью она станет!
— Дорогие! Ради вас мне не жаль своей жизни, — заговорил Сергей, даже не пытаясь скрыть слезы. — И тебе я готов отдать свою жизнь, Кенешбек, за твои слова. Эй, Асанакун, чего ты насупился? Подними голову! Правильно сказал Эреше, что у нас с тобой есть наши старушки, а Айкан совсем одна. — Он замолк, вытирая слезы. — Айкан, как не любить, как не ценить Кенешбека? Чтобы утешить нас, он предлагает нам самое дорогое, самое ценное, что у него есть. Многое я повидал на своем веку, но такую доброту, такую щедрую душу встречаю впервые. Что ты скажешь на это, Айкан? Ты видишь, наши односельчане готовы нам помочь, но не знают как…
Айкан помолчала немного и сдержанно произнесла:
— Я вижу, чувствую, как все горюют вместе со мной. Такие чудесные люди, как Кенешбек, только в нашей стране. И все остальные… Мы все связаны одними мыслями… Мы делим вместе и радость и горе. — Айкан обняла Кенешбека, поцеловала. — А теперь… а теперь… я хочу сказать… По всему видно, что мы не в силах определить, где лежат под снегом наши дети… И придется сказать им, нашим дорогим ребятам: «Прощайте до весны!»
Айкан громко вскрикнула, закрыв лицо ладонями.
Горько и протяжно заголосили женщины.
Момун был уверен, что под снежным обвалом погибли все четверо. Он считал, что уничтожил врагов ударом, подобным взрыву атомной бомбы.
Как только вновь стало тихо, Момун присел у камня и принялся в бинокль осматривать окрестности. Он издали увидел грузовик, который от ущелья Оттук ехал к перевалу, и посчитал, что самое удобное ему попроситься на эту машину.
Момун бросил взгляд на лощину, заваленную снегом, и осторожно начал спускаться вниз по крутому склону горы. Путь ему преградила скала; обогнув ее, он очутился в небольшой расщелине.
Момун вышел на дорогу вблизи того места, где несколько времени тому назад останавливалась машина, из которой вылезли его мнимые преследователи.
Он решил спрятаться в камнях у дороги и подождать машину.
