И вдруг он обомлел: за грузовиком скакали всадники. Момун в бинокль узнал пограничников. Он даже задохнулся, мир показался ему тесным, и не было в этом мире для него пристанища и угла, где можно спрятаться! И оттого, что он не мог снова спрятаться в горах, Момуну почудилось, что он в западне. Он был уверен: стоило ему выглянуть из-за камня и его немедленно обнаружат.
Всадники обогнали грузовик и скрылись в ущелье. Момун бросился по откосу вниз к нижнему витку дороги. Машина, тарахтя, преодолевала крутой подъем. Момун, вновь спрыгнув на дорогу, прижался к камню и ждал, когда грузовик подъедет ближе.
Вдруг вновь появилась группа пограничников на лошадях, нагнали грузовик, перегнали. Момун, обезумевший от страха, ждал, что будет дальше.
И вдруг ему стало легче. Всадники повернули в сторону лощины, заваленной снежным оползнем.
Момун облегченно вздохнул. Но успокоился он рано. Пограничники, подъехав к осыпи, разделились на две группы. Одни остановились у снежного завала, о чем-то совещаясь, другие, спешившись, стали взбираться с двумя собаками по склону к тому большому камню, где Момун прятался раньше.
Момун опять струсил — жизнь его повисла на волоске!
«Вот не везет! Где только не скитался — и не был пойман, а свою погибель, видно, найду здесь…»
Сколько он ни ломал голову, спасения, казалось, не было.
Между тем шофер, немного не доехав до камня, за которым теперь прятался Момун, остановил грузовик и не спеша стал копаться в моторе.
Момун от нетерпения перебирал ногами — дорога была каждая минута.
Внезапно снова налетел ветер — предвестник бурана, вершины гор скрывались в тумане. И Момун из своего укрытия не мог видеть пограничников — ни тех, которые сгрудились у горного сброса, ни тех, что с собаками шли по его следу.
Грузовик, ворча, тронулся с места.
Момун, отделившись от скалы, шагнул на дорогу, стараясь держаться все-таки поближе к откосу. Он поднял вверх руку с десятирублевой бумажкой — на всякий случай.
— Дорогой мой! — обратился он к шоферу, притормозившему машину. — Дорогой мой! — жалобно, со слезами в голосе повторил он. — Подвези меня! Работал я на Ак-Булуне. Дошла до меня весть, что в низовьях мой единственный сын скончался… — Момун притворился, что рыдания мешают ему продолжать.
— Несчастье может свалиться на всякого, — сочувственно сказала женщина, сидевшая в кабине с ребенком на руках.
Шофер молча кивком головы показал в сторону кузова. Момун сунул десятку шоферу и, как на крыльях, перемахнул через борт.
Машина помчалась дальше.
Шофер гнал грузовик быстро, как мог. Но не только потому, что так нужно было его неожиданному спутнику. Шофер боялся, что его в пути задержит пурга, и торопился миновать перевал, пока еще не повалил снег. Момуна эта спешка вполне устраивала. Он неотрывно глядел на дорогу, остающуюся позади. Ничего подозрительного он не замечал. Теперь уж он окончательно уверился, что его спасли духи его отца и сам аллах, вырвав его и на этот раз из рук врагов. Под шум колес Момун прочел молитву, посвящая ее светлой памяти отца и всемогущему аллаху.
Совсем стемнело.
Грузовик трясся по узкой дороге, петляющей по склону, выбрался на перевал и остановился. Фары осветили деревянный домик, увидев который Момун замер.
В окошках мерцал свет. Дверь домика резко распахнулась, и к машине подбежал рослый парень с непокрытой головой. Момуну вдруг показалось, что хитрец шофер хочет сдать его пограничникам. Перед лицом смерти страх отступил. Момун продолжал лежать в кузове на боку, сунув руку за пазуху. Он нащупал пистолет, в полутьме не спуская глаз с парня, выбежавшего из домика.
Тот приветливо заговорил с шофером:
— A-а, это ты! Только сейчас едешь? Как там внизу, сильный буран? Чего остановился?
Шофер коротко что-то ответил, открыл дверцу и сказал погромче:
— А по ту сторону перевала дороги не занесло? Здесь давно начался буран?
— Нет, вполне еще сможешь проехать…
— Пойду взгляну! — шофер выскочил из кабины, побежал вниз. Через мгновение его нельзя было рассмотреть сквозь завесу влажных крупных хлопьев.
— А это кто здесь? — Парень, встав на баллон, заглянул в кузов.
Момун замер. Он решил: если парень дотронется до него хоть пальцем — стрелять! И живым в руки не даваться!
Парень щелкнул карманным фонариком, направил его на Момуна и увидел облепленного снегом, дрожавшего от холода человека, вид которого мог вызвать только жалость. Свет фонарика отразился во влажных, дико выпученных глазах.
— Откуда едете?
— Из Оттука, — голосом, в котором дрожали слезы, еле слышно ответил Момун.
— Замерзли? Чего плачете? Из какого колхоза?
— Э-э, дорогой мой! Оставь его в покое — у него в низовье единственный сын помер, — сказала женщина из кабины.
Момун всхлипнул.
Парню без шапки, видно, стало холодно. Он спрыгнул с колеса и принялся быстро стряхивать с себя снег.
— Говорит, он с Ак-Булуна, — продолжала объяснять женщина. — Едет, бедняга, сына хоронить….
Внезапно перед машиной возникла фигура шофера.
— Только начинает заметать дорогу, — переводя дух от быстрого бега, весело сообщил он и тоже начал счищать с одежды налипший снег.
