Ещё из освещения, правда, были три «пистолета» на выносе, ими управлял по заданной программе завклубом, переключая свет с помощью реостатов с одного на другого исполнителя. Ленька со своим партнером-стулом располагался в центре композиции, Юра с гитарой стоял в левой половине, немного на заднике сцены, а я сидел справа на стуле под лесами, перед самой рампой. Её мы установили только лишь затем, чтобы скрыть мою неуставную босую перебинтованную ногу.
Гаснет свет, поехали!
Я видел много представлений, во многих сам участвовал, но никогда я не видел такого успеха у публики! С первой и до последней минуты. Я никогда не слышал такой оглушающей тишины в паузах, тишины, которую создавали порядка двухсот пятидесяти открытых немых, не дышащих ртов. Зал замер с первых гитарных аккордов вступления. Потом публику повел Лёня, вначале сухим языком диктора, правда, с выраженным картавым одесским акцентом, потом, перевоплощаясь в Сергея Есенина, Леньчик преображался сам, становился выше, статней, белокурее, его голос звенел уже среднерусской агрессивной сталью. Жаль, что Райнов похоронил свой актерский талант в американской Силиконовой долине, служа там теперь программистом, а в тот вечер он был в ударе. Когда пел Юра Тё плакали зрители, когда я читал стихи, слёзы катились из моих глаз. Ах, как я читал! Я чувствовал, как каждое слово поэта проникает в каждую душу наших коротко стриженных зрителей. В финале я прошептал «Молитву», слезы давили меня. Погас свет, тишина, только через секунд сорок, минуту зал взорвался диким шумом – публика поняла, что спектакль закончился. Завклуба включил полный свет. Публика побежала к сцене. Успех, в отличии от цветов, был!
Нас благодарили, нам пожимали руки, а потом я увидел, как офицеры поздравляют там в конце зала библиотекаршу. И она эти поздравления принимала! Она была уверена, что это её работа! Если бы не это, всё могло бы закончиться по-другому, а так…
Замполит вышел на сцену, поздравил нас «от имени и по поручению» и объявил, что командование части награждает нас отпуском по пять суток на брата, не считая дороги. Ура! Особенно для Тёхи «ура!», так как дорога считается из расчета перемещения в пространстве поездом, а сам, как хочешь: хочешь – поездом, а хочешь – самолетом, всё равно за свой счёт. Леньке-то домой автобусом от силы час, а вот для Юрки лететь самолетом в далекий Талды-Курган означало серьезную прибавку к отпуску по времени.
А я решил не спешить, ехать домой хромым мне не хотелось. Я продолжал слоняться по части. Как-то сидел я по своему обыкновению в библиотеке, когда зашёл туда Кривченко:
– Ага, всё те же на манеже! – ловко ввернул «свеженькую» остроту батальонный комиссар, – Здравствуйте уважаемая Надежда Степановна.
– Доброго и вам дня!
– Здравия желаю, товарищ майор, – я вскочил и вытянулся по стойке «смирно».
– Не выпендривайся, виделись уже, бросай свое чтение, сюда подваливай.
Сгрудились мы, как и несколько недель назад, вокруг библиотечной стойки.
– Руденко, ты почему в отпуск не едешь? Райнов уже отгулял, скоро Тё вернется, а ты?
– Не хочу хромым ехать, родственников пугать.
– А чего? Сошло бы за боевое ранение. У дембеля бы у какого-нибудь орден боевой позаимствовал, небось уже заготовили, поганцы?
– Никак нет, товарищ майор, мы эту позорную для Советской армии традицию в роте успешно искоренили, даже альбомы никто не делает.
– Так я тебе и поверил! Ладно, повторяю вопрос: когда отпуск планируешь?
– Хотел на ноябрьские, а что?
– Есть твоей команде партийное задание.
– Ну-ну… – протянул я насторожено.
– Ты знаешь, какая слава о вас в офицерском городке после Есенинского вечера? Ого! Слухи быстро распространились и теперь жены пилят… Ой, простите Надежда Степановна…
– Ничего, товарищ майор, вы всё правильно говорите, очень просят наших ребят выступить в городке. Только об этом и разговоров.
– Да. Так вот, Руденко, вас просят повторить вечер посвященный творчеству Сергея Есенина в офицерском городке поселка Гвардейский. В вашем распоряжении всё профессиональное оборудование нашего Дворца культуры! Тысяча человек зрителей и не наших оболтусов, а людей понимающих, офицеров, гордись!
– Уже горжусь. Трудно будет второй раз, вы же видели, как мы выложились.
– Видели. Молодцы! Но это приказ.
– Есть, товарищ майор, – нехотя протянул я.
Всё. Майор уже готов был уйти и всё бы обошлось, но здесь библиотекарша возьми да спроси:
– Ген, а вот ты скажи мне, где такие стихи Есенинские нашёл? У меня вот трехтомник, я его перерыла и ничего не нашла. Ну ни одного из того, что ты читал.
Если бы я тогда не видел, как она принимает поздравления, придумал бы что-нибудь, а так я не сдержался:
– А я и не читал Есенина, я не знаю его стихов.
– …!!! – три широко распахнутых окна на лице библиотекарши – рот и два глаза.
– Что!!! – сбился с шага, уходящий Кривченко.
А «Остапа несло»:
