– Видите ли, я считаю, что нельзя читать стихи с листа и просто по-школьному выучить за ночь – недостаточно. Чтобы читать стихи вслух, ими надо болеть, поэтические строки должны пройти через сердце и только тогда свои и чувства поэта можно передать другим.
– … Постой, постой, как же это? Какой кошмар! И что же ты читал?
– Ну, на самом деле, там было одно простенькое восьмистишье Есенина, был один коротенький Блок, а всё остальное – это мои любимые стихи из творчества Николая Гумилёва.
– Х-к… – не смогла кашлянуть библиотекарша, как женщина практически культурная, видно, имя такое она знала.
– Кто это? – подозрительно спрашивает замполит, – Почему не знаю?
– Поэт. Один из основоположников русского символизма.
– Это запрещенный поэт, товарищ майор, – добавила осведомленная Надежда Степановна.
– Как запрещенный? Когда? Кто запретил? – неотвратимость уже произошедшего с трудом пыталась угнездиться в голове майора.
– Ну, дело в том, что он, как бы, принимал участие в Кронштадтском мятеже и, говорят, по личному приказу товарища Ленина был расстрелян, – просветил я невежду.
– Твою мать…!!! – только и произнёс майор, не извиняясь на этот раз.
– Но стихи то у него хорошие, – понимая в какую халепу попал благодаря своей несдержанности, попытался я оправдаться.
– Пшёл отсюда, солдат! А с вами Надежда Степановна у меня будет серьезный разговор.
Тайна перестала быть тайной, поэтому я не выдержал и рассказал всё Корнюшу. Кто, как ни он, мог понять и оценить по достоинству весь этот пассаж. По глазам прапорщика видел, что я вырос в его глазах сантиметров так на сорок. Надо отдать должное и замполиту батальона – Кривченко тоже долго на меня не дулся. Балакалов, как обычно, с фурой102 на затылке в самых восторженных тонах высказал мне свое отношение к произошедшему. Он же поведал мне, как замполит рассказывал эту хохму комбату и ему самому в стенах штаба и уже без злости и жажды мести. Все они только посмеялись над случившимся и решили, чтобы, не дай Бог, не случилось огласки, дело замять, меня не наказывать, а от выступления в офицерском городке под благовидным предлогом отказаться. Так, что в отпуск я таки уехал.
Читать запрещенное со сцены, в народ, в то время было равнозначно гражданскому подвигу. Последствия могли быть самыми серьезными. Я, правда, об этом тогда не думал. Умысла в действиях моих не было, рука ЦРУ не вела меня, наивного. Я просто хотел, чтобы было красиво. А вот цензура это уже не моя забота. Потому-то дело и замяли.
Не разговаривала, правда, со мной с тех пор только библиотекарша. Её реноме просвещенной дамы я уронил надолго. Такое не прощают. А не фиг ей было… ну вы меня понимаете.
Удивительным человеком был Сашка Баранов, прирождённый экспедитор, в смысле доставала, и циркач, хотя, как по мне, так это одно и тоже. Попал я с ним как-то на военный склад стройуправления округа, заведовал складом целый подполковник. Нам надо было выбить из подполковника, не помню точно, какой-то дефицит, пусть для примера, гвозди «сотку». А подполковник, надо сказать, по тому времени сидел на таких сокровищах, что Али Бабе и не снились. Я был уверен, что мы получим отказ.
– Так, полкача этого я знаю. Сейчас Саша Баранов будет показывать высокий класс! Молчи, смотри, аплодисменты потом.
Мы с Барашеком стояли под конторой склада, курили. Причем курили мы «Мальборо» – муж сестры ему подогнал. А «Мальборо», по Барашеку, курится гордо, независимо, с пренебрежением к окружающей действительности. С таким же выражением лица Баранов зашёл в контору, я за ним. Около двери высокого начальника – властителя гвоздей, дверных ручек и унитазов Сашка остановился, как-то весь скукожился, лицом облез, колени подогнул, шапку снял, скомкал её в руке, и несмело потёрся в дверь.
– Войдите! – строгий военный баритон.
Саня распахнул дверь, сделал несколько шажков и с криком упал на колени (!):
– А-а-а! Товарищ подполковник спасите. Христом-Богом прошу!
– Ну, что же это такое?! Саша, встаньте немедленно!
Как и многое в нашем стройбате, это «Саша» и «встань
– Не встану. Только вы меня можете спасти! А-а-а.
– Да, что стряслось?
– Старшина деспот, а-а-а, – Баранов рыдал в три ручья, – если, грит, не привезёшь, сгною, грит, а-а-а. А мне нельзя. Я женюсь. А так, как же? А он… тиран, а-а-а…
– Саша, встаньте. Я ничего не понимаю. При чём здесь старшина? Кто женится?
– Гвозди, товарищ подполковник, – добавил неожиданно Баранов к общему бреду.
– Что, гвозди?
– Сотку, четыре ящика.
– Нет.
– А-а-а!!! Христом-Богом!
– Да встань же! Сейчас на твои крики люди сбегутся, – подполковник с опаской смотрел на меня, а я так и застыл в дверях, пораженный таким не совсем военным подходом к делу новоявленного отца Федора, ещё чуть-чуть и должно было послышаться «…токмо волею пославшей мя жены…».
– Встану, если пообещаете, что дадите.
– Нет, я сказал.
– Товарищ подполковник…
– Саша!
– А-а-а, старшина грит, он… – заголосил Баранов пуще прежнего.
