Я говорю тебе это, чтобы ты поняла. Мы меняемся на протяжении жизни, Кле. Некоторые люди назовут это лицемерием, попыткой нацепить другую маску. Я же говорю, что мы меняем кожу, плоть, скелет и кровь. И не ради лжи, а во имя преображения. Мы забываем женщин, которые раньше населяли наши тела, предпочитая им новых. Более мудрых. Или более сильных, или более осторожных, в зависимости от участи тех, кто был раньше.
До встречи с тобой я успела побывать многими женщинами и, возможно, стану еще многими. Взгляни на себя со стороны и скажи честно, что не сводила счеты с дочерью пастуха, которую я встретила тридцать лет назад.
Чашка в руках Фелисите остыла. Чайник больше не дымится.
Но Марин не знает, что бывшие обитатели тела Кармин все еще там. Все они.
Между двумя коробками с архивами появляется лицо Теодора.
– Я нашел ваше досье, мадемуазель. Весьма удивительно. Откуда вы знаете этих людей?
– Какой раздел, какой стеллаж? – спрашивает Фелисите, вскакивая на ноги.
– Минуточку, ведь я сказал: ваше досье, а надо было сказать: ваши досье. Они разбросаны по нескольким проходам. Вы не поверите, это очень смешно. Ничего страннее в жизни не видел…
– Ради бога, Теодор, ближе к делу!
Немного обидевшись, призрак скрещивает руки:
– Эта Аделаида, которую вы попросили меня найти… Между ее рождением и смертью прошло более трех столетий.
И вот они лежат здесь, под светом зеленых ламп в читальном зале. По странице на каждое радостное событие и по дюжине на каждое трагическое. Свидетельства о рождении и смерти, акты о браке, сведения о смене адресов. Вот и все, что останется после вас. Можно всю жизнь чураться бумажной волокиты, но это единственный след, который сохраняется от нашей земной жизни.
Самые ранние документы насчитывают уже четыре столетия. Тысяча пятьсот какие-то годы. Начиная с рассыпающихся в руках страниц, испещренных витиеватым почерком и содержащих непривычные сокращения, и вплоть до книжечек конца XIX века повторяется одно и то же имя: Аделаида, кормилица-пророчица Прованса.
Написание разнится, но остальное сходится. Ее рождение в деревушке Рокабьера, которая станет потом Рокбийер. Пятый брак, в Ницце, в возрасте двухсот семидесяти лет с Закарио Саморой – испанским мажордомом двадцати девяти лет от роду. Их совместная смерть в их доме в Ницце тридцать пять лет спустя – причина не указана. Два десятка отметок о детях в записной книжке Аделаиды вплоть до последнего в 1850 году: рождения Кармин в Ницце.
Предыдущая страница отсутствует. Осталась только бахрома, как от ярлыка на одежде, который попытались выдрать из шва. Этот листок не пропал. Известно, где он прячется: под замком, в коробке с комбинацией цифр и букв, похожих на математическое уравнение, в закрытом отделе. Чтобы туда попасть, нужно разрешение кого-то очень высокопоставленного, очень важного, кто не стал бы беспокоиться из-за подобной ерунды, тем более ради архивариусов, которым торопиться точно некуда, поскольку их бумаги касаются мертвых людей и исчезнувших городов.
С другой стороны, кроме последней страницы дневника, где указан день ее рождения, ни в одном архиве нет больше никаких упоминаний о Кармин. Теодор настроен категорично. Если она и родилась в Ницце в 1850 году, то не совершила тут ничего такого, что заслуживало бы упоминания.
– Понимаешь, что это значит?
Шпили Ниццы начинают розоветь, небо превращается из платинового в золотое; автомобилисты, щурясь, опускают солнцезащитные козырьки. В этот момент фасад дворца Каис-де-Пьерла на несколько мгновений словно вновь обретает свой первоначальный вид.
Наверху, за окнами последнего этажа, на кухне ведьма сидит на обернутом в пластик стуле.
Фелисите не показала ей добытые документы – а то вдруг их постигнет участь дневника. Но содержание пересказала. Дважды.
– То есть маме на день нашего рождения…
– Ей было девяносто два, да, да, я поняла уже. И что?
Фелисите откладывает нож для овощей, спокойно берет пылесос, прислоненный к столешнице, и направляет трубку в воздух, пока та не проглотит всех бабочек сестры.
Затем выключает его и ставит на место. Прежде чем ответить, Фелисите заправляет за уши свои гранатовые волосы с отросшими серебряными корнями – она не красила их с тех пор, как приехала Агония.
– А то, что за эти девять десятилетий мама могла жить и ездить по всему миру. Где угодно. Ее призрак может быть где угодно.
Фелисите снова принимается резать помидоры,
Эгония, сидя за ее спиной, наблюдает, как старшая готовит суп писту. Фелисите постоянно кормит ее всевозможными вкусностями. Ну наверное. К тому времени, как суп попадает Эгонии в рот, он успевает прогоркнуть. А вот мать бросала младшей только кожуру и черствые гренки. Впрочем, Эгония ее понимала. Глупо переводить еду впустую. Да и разницы никакой.
