по воскресеньям будем ходить купаться
в белой
и голубой воде
я стояла посреди комнаты
слева мама
в отчаянии, что я солгала
и уже ее покидаю
мы слышали, как о стекла
бились десятки бабочек
справа дверь, из-за которой доносился
твой голос, так похожий на мой
приглушенный
завораживающий
в конце концов, почему нет
у меня будут сестра, Марин и Массена
и мои поездки в страны чая
выходи, пойдем
весь мир, все его краски в обмен
на мою мать
не через час, не завтра
которой я только что поклялась
идем, не жди утра
что более не брошу ее руки
ты не ответила
бормотала матери слова утешения
а для сестры
которой грозила смерть
не нашла и словечка
лишь молчание
безразличное и затем
шепот из-за двери
Нани
я не могу
брось, Кармин
ты слепая, что ли?
она же снова специально обжигает руку
возможно
но чего ты хочешь
на меня это действует
забери меня в Ниццу, Фелисите, умоляю
или хотя бы дай войти, если меня найдут то прикончат
Нани
это невозможно
а я, если я сожгу руки
ты будешь лечить мои ладони
или ты чувствуешь лишь ту боль, что испытывает мать
в дымоходе
я увидела
два черных крыла
больше, чем у ворона
огромная бабочка искала, куда же ей приземлиться
молчание повисло между нами
и после трех
ударов
сердца
хаос
мама загремела, побежала, заметалась, закричала, принялась ломать все подряд
словно огромный козел по дому забегал
пыталась в панике укрыться от неповоротливого насекомого
чей неуклюжий полет, казалось, говорил
беги
прячься где хочешь
бросай в меня свои сковородки, если тебе от этого легче
у меня полно времени
я поймаю тебя
я жду
я решила, что в этот раз она обрушила бурю на тебя
и заорала твое имя
пока она все крушила
а бабочка медленно следовала за ней по пятам
я скорее схватила две фарфоровые чашки
и чай из Гравьер
дверь наконец открылась
и я думала, что
но нет
створка осталась заперта на цепочку
я налила горячей воды
просунула тебе чашку в щель
ты мне сказала
со страхом в голосе
у тебя никогда не было такого голоса
быстро стань спиной к двери
и выпей половину
я выпила
он был сладким и почти горячим
дай назад
возьми мою
допей остаток
мы обменялись чашками, и я выпила
даже там
даже преданная
даже не понимая, что происходит
я все равно тебе верила и думала, что, может
когда Кармин успокоится
сохрани мою чашку
прошептала ты в щель
теперь быстрее уходи, не выкидывай листья
они будут тебе чернилами, напиши, а еще
уходя
не оборачивайся
дверь закрылась
и больше не открылась
полоса света погасла
вокруг осталась лишь ночь
и крики на ветру
ворон на деревьях жалобно каркнул
я убежала
в ту ночь я не спала
и в следующие тоже
я смотрела в чашку
подолгу
часто
но ты ничего не писала
лес дал мне тот самый дом
с милыми фигурками
нарисованные люди не воняют ненавистью
поначалу я думала
что передержала воду, плохо заварила чай
и Гравьер не сработал
писать тебе
чтобы сказать… что?
слишком поздно, сестра
уже слишком поздно
ничего не осталось
ничего, лишь желчь
молчание
и заросший мхом дом
ты не видела, во что превратилась мама
после той ночи
резко постарела
почти забыла собственное имя
пожелала остаться в опустевшей деревне
мне приходилось ей объяснять
подолгу
часто
что время от времени мне нужно уходить
потому что больше нет
ни хлеба, ни людей на улицах
к чему выходить из чащи, которая меня защищает
там хотя бы никто не дрожит от моих дурацких заклинаний
лишь год спустя я убрала чашку
больше не было бурь
я вновь покрасила волосы
почему моя мать
назвала меня Агонией
словно ребенок, который еще даже не прочел книгу
мама дробится, исчезает
почему это имя
имя-проклятие
ведь, правда же, почему
моя близняшка умерла
иначе она бы вернулась
узнать, как у меня дела
я оставила юность
лишилась всего в одну ночь
оставила горечь в изножье кровати
обвиняя другого во всех своих слабостях
мои прежние обещания
мои беды и бессонные ночи
если бы моя сестра
мне открыла
мне написала
если бы моя сестра вернулась
если бы моя сестра увидела свою мать
ослабевшую и постаревшую
жестокую
хрупкую и безвредную
извращенную
уязвимую, сломленную
притворщицу
если бы моя сестра знала, как я одинока
осиротевшая
почти изголодавшийся призрачный дух
если бы мы могли разделить этот груз на двоих
если бы мы были вместе, она и я
я стала бы другой
чем
не этой одомашненной медведицей
кошмарным механизмом
кем-то иным
кем именно
кто знает?
вечером в день нашего шестнадцатилетия закрылась дверь
в те сотканные из дыма жизни
его клубы могли бы нарисовать гору Яо
до начала пахоты
туман, висящий жемчужинами на серебряных бутонах аромат сенча[16] на реке Удзи
или бело-голубые воскресенья на Средиземном море
возможно, толпу детей, племянников, их игры
или что-нибудь еще
кто знает
эти утраченные картины из дыма
возможно
оставили нам
после себя
только свои призраки
В воздухе, омываемом волнами, начинает пахнуть ветром и штормом. Внизу на пляже купальщики собирают свои полотенца и детей, когда тяжелые тучи появляются на горизонте.
Но шторма нет.
Гнев прошел. Осталась только усталость. Такая усталость, что хочется лечь на раскаленную гальку и забыть о призраках.
В детстве, перед ливнем, когда птицы улетали в леса, Нани и Фелисите выходили на улицу. Они любили эти бури. Это было словно присутствие матери, только без боли и молний.
