— Я заигралась, Костик… Боже, я никогда не думала, что так далеко зайду… Одним словом Юрию Семёнычу для его официальных поездок и презентаций нужна была красивая высокая и стройная девушка… Костик, извини, что я так о себе говорю…
— А как ещё тебе о себе говорить?!. — гаркнул я. — Ты что — чудище косоглазое, страшила косоротая?!. Что ты здесь мнёшься передо мной?!.
— Нет-нет… не мнусь… не кричи, а то мне трудно…
— А мне легко от твоих похождений?!. А ну-ка, короче и быстрей!
— Да-да… И вот… для его серьёзных встреч с начальством и бизнесменами нужна была такая… как я… У них там условие: являться на деловые встречи со своими дамами… Юрий Семёныч мне однажды и говорит: «Выручай, у меня очень важное мероприятие, а без дамы своего сердца там не могу показаться, закон у них такой». Только, говорит, Костик ничего не должен знать, он не поймёт, начнёт ревновать, а у меня пустячное дело — пару раз прокатишься со мной, прикинешься моей женщиной, и всё… Я думала, что пару раз съезжу, помогу человеку, сделаю вид, что я его женщина, а получилось… миллион с лишним раз, господи… Я запуталась в этих бесконечных фуршетах, дорогущих столах, элитных знакомствах… И всё тайком от тебя, всё тайком от тебя… я вся истерзалась… — и она заплакала.
— Ишь ты, — покачал я головой, — так запуталась и так истерзалась, что прямым ходом угодила в постель к моему отцу! А переспав с ним, всё сразу распутала и мигом поняла, что терзания были напрасны, что бывают оказывается постели послаще Костикова дивана! Не так ли, отец?!. — и я повернулся к нему.
Он мрачным басом объяснил, с ненавистью глядя на меня:
— Во-первых, она тебе не жена, чтобы прилипать только к твоему дивану, и ваша бумага из ЗАГСА ещё совершенно не говорит о том, что вы «официальные» супруги. А во-вторых… я тебе не отец…
— А я тебя только за одни эти слова уже вряд ли смогу назвать отцом!
— Ты не понял… я тебе по жизни не отец…
Ольга ахнула:
— Зачем ты, Юрий Семёныч?.. Не надо…
— Молчи, дура, — одёрнул он, — ты свою правду сейчас рассказала. Разве так можно, Ольга? Ты же совсем недавно мне говорила: «любимый», «люблю». А в рассказе твоём получился не «любимый», а насильник, который повязал юную душу скользкой авантюрой.
— Интересно, — протянул я, — интересно… пожалуй, я на минуту ещё задержусь…
— Задержись-задержись.
— Задержусь, Юрий Семёныч…
— Вот именно — Юрий Семёныч или, в крайнем случае — Юра, только не отец. Твой отец погиб в 1987 году, он был испытателем машин. Тогда новые модели ЗИЛОВ выпускали, а он гонял их как сумасшедший по сложнейшим трассам, и где-то под Тулой долбанулся и загорелся… ни машины, ни его… Героический человек был, смелый. Тебе тогда было года три или четыре. Вот так дело и пошло, что довольно быстро твоя мама утёрла слёзы, потому что жизнь молодой красивой женщины с маленьким ребёнком должна обязательно продолжаться. И однажды в Третьяковке мы с ней и познакомились… около картины Пукирева «Неравный брак»…
Меня будто обдало ледяным душем, и моё сердце учащённо забилось.
— Так и получилось, что все втроём — я, твоя мама и ты — стали жить да поживать в этой квартире. Мы с твоей мамой оженились, она меня прописала… я не москвич тогда был… а вот усыновить тебя не дала. У Костика, сказала, есть геройский отец и пусть он останется одним единственным, хотя Костик и не должен знать о его гибели, «не надо травмировать ребёнка», а ты, Юрий Семёныч, будь ему просто добрым и ласковым дядей. А наш Костик, постоянно видя Юрия Семёныча, возьми и назови его папой. Так и пошло… папа, а потом отец. А уж после болезни и смерти твоей мамы слово «отец» приклеилось ко мне намертво. Вот так. Хочешь вещдоки?
— Естественно… — монотонно ответил я словно пришибленный.
— Пожалуйста, они есть у меня. Но прежде — одно совпадение, которое бывает очень редко, но метко. Мы даже с твоей мамой хотели письмо написать товарищу Капице в его программу «Очевидное невероятное» — один человек погиб и появился второй точно такой же… твой отец — Ларионов Юрий Семёныч. Видал, как чёртова жизнь крутит? Я ещё помню, когда в детстве болел свинкой, мой лечащий врач был тоже Юрий Семёныч только не Ларионовым, правда…
— Мне эмоции не нужны! Доказательства! — я будто очнулся.
— Прошу. Правая секция с номерами моих скульптурных коллекций, дверца тридцать пятая, — и он кивнул на маленький шкаф, — откроешь, вытянешь узкий ящик, в глубине ящика лежат документы.
— Почему раньше не показывал?!.
— Чтил слова твоей покойной мамы: «Костик не должен знать о его гибели, не надо травмировать ребёнка, а ты, Юрий Семёныч, будь ему добрым дядей!».
Я ничего не ответил и направился к шкафу, где была дверца под номером тридцать пять, открыл её, выдвинул узкий ящик с разноцветными мелками и достал документы, завёрнутые в лёгкий прозрачный целлофан. Я поспешно раскрутил его, взял первую верхнюю бумагу, развернул и прочитал про себя:
