Сколько теплоты и страстности в его певучих фразах, сколько ключом бьющей жизни в его гармониях, сколько оригинальности и очаровательного своеобразия в его остроумных, пикантных модуляциях и в ритме, как и все остальное, всегда интересном, новом, самобытном! Если прибавить ко всем этим редким качествам полнейшую простоту, чуждую всякой изысканности и претензий на небывало глубокое и новое (а многие современные авторы, в том числе и русские, страдают болезненным стремлением открывать новые пути, не имея к тому ни малейшего призвания и природного дара), то неудивительно, что Грига все любят, что он везде популярен и что как в Германии, Скандинавии, так и в Париже, Лондоне, Москве и повсюду его имя встречается беспрестанно на всех концертных программах…».
Петр Ильич ясно почувствовал, что они с Григом очень близки, внутренне похожи друг на друга, и ему приятно было сознавать, что и норвежский композитор явно испытывает по отношению к нему такую же симпатию.
Тогда же Петр Ильич был представлен и супруге Грига, певице Нине Хагеруп, образованной, умной, тонкой женщине, покорившей его своим интересом к русской литературе. Внешне Нина очень походила на своего супруга (она приходилась ему двоюродной сестрой), была такой же хрупкой, седовласой и доброй, как и Эдвард Григ. Чайковский был очарован этой парой.
В тот же день вечером он присутствовал на концерте в Гевандхаузе, где в первый раз исполнялось новое сочинение Брамса — Двойной концерт для скрипки и виолончели с оркестром. Солировали знаменитые Йозеф Иоахим и Роберт Гаусман. Дирижировал сам автор.
Слушая музыку Брамса, Петр Ильич понимал, как совершенна его композиторская техника, особенно в области контрапункта и мотивно-вариационного развития, но в то же время не мог принять сердцем образный строй музыки своего немецкого собрата.
Чайковский откровенно признавался: «…я не люблю его музыки». Это, однако, не помешало ему считать, что «толстопузый» Брамс — «человек очень милый и совсем не такой гордый», как он предполагал. Правда, при этом Петр Ильич заметил, что Брамс — «страшный любитель выпивки». Но это было сказано без тени критики, ибо он сам не раз констатировал, что именно с ним неоднократно «кутил»…
Вслед за произведением Брамса прозвучали хоры а капелла из мужских и детских голосов, спевших среди других произведений несколько мотетов Баха. В заключение же концерта была дана Пятая симфония Бетховена.
Петр Ильич не без волнения вошел в этот зал: здесь должен был состояться его первый концерт. Он рассматривал новое здание Гевандхауза. Просторный и удобный зал, богатое и вместе с тем изящное убранство, образцовая акустика — Гевандхауз прекрасно отвечал своему назначению. Превосходный симфонический оркестр сделал концерты Гевандхауза знаменитыми, а сам Лейпциг — одним из первенствующих музыкальных центров Германии. Репертуар коллектива составляли сочинения только классического направления, поэтому кроме музыки Гайдна, Моцарта и Бетховена там допускалось исполнение музыки разве что Мендельсона и Шумана. Произведения же Вагнера, Берлиоза или Листа никогда не исполнялись. Приглашение выступить в этом зале со своими произведениями было для Петра Ильича тем более удивительно и необычайно приятно. Глава общества концертов Гевандхауза сообщил ему, что репетиция его концерта назначена на следующее утро.
Ночь перед первой встречей с оркестром, как водится, Петр Ильич провел дурно, опасаясь, что робость и застенчивость помешают ему завтра на репетиции. «Как бы не ударить лицом в грязь», — думал он.
Утром, выйдя к оркестру, которому его представил любезный К, Рейнеке, постоянный дирижер Гевандхауза, убеленный сединами дебютант не смог произнести толком заранее заготовленное обращение к музыкантам:
— Господа! Я не могу изъясняться по-немецки, но я горд тем, что так… так… что называется, я горд… я не могу!!!
Этот спич, как его назвал сам не потерявший чувства юмора маэстро, он с искренней веселостью пересказал в письме П. И. Юргенсону. Хотя репетиции прошли успешно, но окончательно справиться с волнением ему не удалось и перед выходом на генеральную он «просто умирал». Однако часы шли неумолимо: 24 декабря 1887 года наступило!
В заполненном до отказа зале среди публики находились близкие композитора — Бродский и Зилоти. На вечере присутствовали и обучающиеся в Лейпцигском университете русские студенты. В числе слушателей были также новые друзья и знакомые: композиторы Брамс и Григ, дирижер Рейнеке, немало способствовавший выступлению русского композитора в Лейпциге.
Волнуясь, Петр Ильич вышел на сцену. Черный фрак подчеркивал серебристо-седые волосы, благодаря которым он казался несколько старше своего возраста. Собранность дирижера передалась публике — наступила полная тишина. В зале зазвучала Первая сюита Чайковского. Доброжелательная и музыкально широко образованная публика аплодировала после каждой части произведения, а по окончании исполнения вызывала автора бурными аплодисментами.
