Петр Ильич писал увертюру с упоением. Но удалось ли молодому композитору под влиянием нахлынувших чувств создать сочинение, равноценное первоисточнику? К сожалению, первая попытка выразить в музыке человеческие стремления оказалась не совсем удачной. Возможно, обилие переполнявших его эмоций помешало недостаточно опытному автору создать сразу убедительное программное симфоническое полотно. Но это была необходимая проба пера, которая сыграла свою роль в становлении творческого стиля Чайковского. Ведь именно в увертюре «Гроза» он впервые коснулся захватившей его впоследствии темы противоборства двух начал — Добра и Зла. Вместе с тем можно предположить, что образ Катерины явился предтечей созданной им впоследствии череды любящих и страдающих героинь. Невольно возникают в памяти Джульетта и Франческа, Татьяна и Лиза, Мария и Настасья, Иоланта и Одетта. Так же как Катерина, эти героини пытаются противостоять злу и почти все гибнут в борьбе за счастье.
Вместе с тем программная увертюра «Гроза» стала первым симфоническим сочинением молодого композитора, в котором зазвучал как главная тема подлинно русский напев. Для музыкальной характеристики Катерины Чайковский использовал вариации известной народной песни «Исходила младенька». Медленное нарастание широкого распева выражает глубину чувства героини. Во вступлении звучат еще две темы: мотив грозы — словно взрыв в оркестре, яркая вспышка молнии, — создающий несомненный театральный эффект, и мрачный мотив церковного песнопения, воплощающий религиозные чувства Катерины.
Чрезвычайно увлекся Петр Ильич работой над партитурой — в инструментовке увертюры он использовал такие еще редко употребляемые тогда в большом симфоническом составе оркестра инструменты, как английский рожок, флейта-пикколо (разновидность флейты с очень высоким регистром и как бы блестящим звуком), арфа, литавры, тарелки и пришедший с востока экзотический тамтам — большой висящий диск, в ответ на удар звучащий могучим громовым раскатом. Все это, без сомнения, говорит, что Чайковский уже в годы учения начал поиск новых средств для выражения своих замыслов. Но все же многое в увертюре не получилось. В музыке иногда были заметны своеобразные «швы», нарушавшие логику музыкального развития. Но главное, молодому автору не удалась трагическая развязка, где психологическое напряжение заменила иллюстративность, которая прозвучала в финале увертюры несколько надуманно.
Чайковский, без сомнения, напряженно работал над музыкой своего первого сочинения, где в меру сил пытался создать нечто новое. Он много раздумывал над увертюрой во время долгих прогулок в окрестностях имения Голицыных. Наблюдая картины украинского пейзажа, подчас останавливаясь, чтобы полюбоваться живописной рощей или бегущим через камни и поваленные деревья ручейком, он каждый раз мысленно возвращался к музыке, вновь и вновь стараясь здесь, на лоне природы, услышать и нежные звуки скрипок и мрачные реплики фаготов, виолончелей и литавр.
Увертюру в исполнении оркестра Чайковский не услышал. И все же произведение сыграло свою роль: оно, хотя и не очень удавшееся, выразило одну из основных идей его будущего творчества — трагедийное противостояние героя судьбе, его страстный порыв к счастью.
Несмотря на отрицательную оценку Рубинштейном его первого крупного симфонического произведения, молодой Чайковский понимал, как много дала ему эта работа. В увертюре «Гроза» уже проглядывали черты его собственного композиторского стиля.
Не изменяя привычному ритму в занятиях, Петр Ильич уже в следующем году сочиняет несколько значительных по размеру произведений: четырехчастную сонату для фортепиано, примечательную дальнейшей индивидуализацией его музыкального мышления; первую часть струнного квартета, в котором вновь основной темой стала народная песня, и три симфонических произведения. Среди них и «Характерные танцы» для оркестра. Чайковский написал их быстро — в течение зимы 1865 года. Их он впоследствии включил в свою первую оперу «Воевода» под названием «Танцы сенных девушек». В этом случае судьба оказалась благосклонной к новому сочинению молодого автора, проводившего лето у сестры В Каменке и вернувшегося в Петербург лишь в самом конце августа.
В последние августовские дни, бродя по Петербургу, Чайковский любовался городом, который он уже успел полюбить. Одухотворенная красота северной столицы наполняла его душу покоем. Вот воспетая Пушкиным адмиралтейская игла. А рядом ослепительным аккордом сверкает в лучах заходящего солнца золоченый купол Исаакиевского собора. Там, вдали, на Аничковом мосту, в мятежном порыве застыли непокорные кони Клодта. А вот торжественная колоннада Казанского собора, дугой обнимающая широкую площадь с фонтанами.
