В жизни Чайковского явно наступал перелом. Как раз в эти последние месяцы 1865 года в Петербург приехал брат Антона Григорьевича, Николай Григорьевич, чтобы пригласить для работы в открывающейся вскоре в Москве консерватории педагога по теории музыки. После неудачной попытки привлечь к этому делу знаменитого автора «Юдифи» Серова — композитора и авторитетного музыкального критика, бывшего наряду с В. Ф. Одоевским и В. В. Стасовым одним из первых глубоких истолкователей и пропагандистов творчества Глинки, — московский Рубинштейн обратил свое внимание к выпускникам Петербургской консерватории. Кандидатов было двое: молодой Петр Чайковский и бывший почти десятью годами старше Густав Кросс, имевший к тому же солидную репутацию педагога по классу фортепиано. Именно его и рекомендовали со всей настойчивостью учителя Петра Ильича — Рубинштейн и Заремба. Старший по возрасту и более опытный, лишенный творческих притязаний, Кросс показался им для такой работы кандидатурой почти бесспорной. Но, думается, что сыграло свою роль и некоторое неприятие маститыми учителями Чайковского его творческого мировоззрения и того внутреннего упорства, с которым молодой композитор проводил в жизнь свои музыкальные идеи. Однако Николай Григорьевич не послушался советов своих авторитетных коллег.
Будущий директор Московской консерватории не посчитался ни с мнением своего брата, ни с рассуждениями профессора Зарембы. Он решил вынести окончательное суждение о кандидатах на такую ответственную педагогическую работу лишь после личных встреч с ними, тем более что и о Петре Ильиче Чайковском он имел исключительно хорошие отзывы от московского музыкального критика и педагога Н. Д. Кашкина. Тот активно переписывался с Ларошем, восторженно отзывавшимся в письмах о своем друге. Как вспоминает Кашкин, ставший сам впоследствии ближайшим товарищем и единомышленником Чайковского, отличавшийся большой самостоятельностью во взглядах и поступках Николай Григорьевич «пригласил к себе в гостиницу в разное время обоих кандидатов, подробно поговорил с ними и решил, вопреки полученным советам, избрать Чайковского, который произвел на него прекрасное впечатление всем своим существом».
Было решено, что Петр Ильич переедет в Москву сразу после выпускных экзаменов, которые должны были состояться по тогдашним правилам в самом конце декабря.
Не все тогда поняли выбор Н. Г. Рубинштейна. Многим показалось странным, что на должность профессора новой консерватории определен запомнившийся по светским вечерам молодой человек, проучившийся музыке всего около трех лет. «Такое недоверие оправдывалось тем, — вспоминает Н. Д. Кашкин, — что никому почти не была известна невероятно огромная энергия, которую молодой музыкант влагал в свои классные работы». Поэтому петербургские музыканты не питали доверия к Чайковскому и, относясь к нему критически, особых надежд на него как на композитора не возлагали. Это хорошо почувствовал позже и сам Петр Ильич, когда наступил решающий этап его обучения и последнее испытание года — выпускной экзамен.
А. Г. Рубинштейн поручил своему ученику написать для заключительного «аккорда» его учебной программы кантату для солистов, хора и оркестра на слова знаменитой оды Шиллера «К радости», использованную великим Бетховеном в финале своей Девятой симфонии. Меньше чем за два месяца из-под его пера появилось развернутое шестичастное произведение.
Наступило 29 декабря 1865 года — день публичного экзамена первого выпуска Петербургской консерватории. В зале расположилась авторитетная комиссия.
Первым прозвучавшим сочинением стала кантата Чайковского «К радости», исполненная силами оркестра и хора учащихся под управлением А. Г. Рубинштейна. Рядом с ним около дирижерского пульта, с раскрытыми нотами в руках, расположился квартет солистов. Взмах дирижерской палочки — и после оркестрового вступления под сводами зала зазвучали слова:
Петр Ильич не присутствовал на первом публичном исполнении сочинения, которое оказалось и единственным. Чрезвычайно застенчивый, Чайковский стал жертвой необоснованных слухов и разговоров о том, что будто бы здесь же, на сцене, выпускников консерватории ждет еще и публичный экзамен по теории музыки. К такому испытанию на глазах представительной и многочисленной аудитории молодой композитор не был готов.
Гнев Рубинштейна не поддавался описанию. Антон Григорьевич хотел за это лишить Чайковского диплома. Лишь стараниями других профессоров, уверенных в даровании и знаниях Петра Ильича, этот инцидент удалось уладить: выпускник Петербургской консерватории Чайковский получил право на диплом, удостаивавший его звания свободного художника, а также на серебряную медаль. Тогда это была высшая награда.
