По классу фортепиано здесь преподавали воспитанник Д. Фильда пианист А. И. Дюбюк, ученик A. Черни — А. Доор, выпускник Парижской консерватории Ю. Венявский, ученик Ф. Листа — К. Клиндворт, наконец, сам Николай Рубинштейн, ученик Ф. Гебеля, А. И. Виллуана. В младших фортепианных классах преподавал Н. С. Зверев, ученик А. И. Дюбюка и А. Л. Гензельта. С вокалистами занимались русские педагоги А. Д. Александрова-Кочетова, B. Н. Кашперов и А. Р. Осберг, а также продолжатель традиций Рубини в итальянском вокальном искусстве Дж. Гальвани. С певцами над дикцией работал крупнейший актер Малого театра С. В. Шумский. Продолжатель традиций великого Щепкина, он относился с особым энтузиазмом к своим занятиям, даже отказываясь от вознаграждения. Педагогами по классам скрипки и виолончели стали представители чешской, австрийской, бельгийской и немецкой школ, выдающиеся виртуозы: скрипач Ф. Лауб, виолончелист Б. Коссман и другие талантливые музыканты. Музыкально-теоретические предметы были поручены композиторам — Петру Ильичу, Г. А. Ларошу, вскоре приехавшему из Петербурга, а затем сменившему его Н. А. Губерту. Занятия по сольфеджио вел К. К. Альбрехт. Для общеобразовательной подготовки учеников консерватории Рубинштейн пригласил К. К. Герца, видного профессора университета который читал лекции по эстетике в соединении с историей искусств и мифологией.
Вскоре после приезда в Москву Петр Ильич сообщил родным в Петербург, что с новыми московскими знакомыми он уже «в отличных отношениях, но особенно успел сойтись с Рубинштейном, Кашкиным (друг Лароша), Альбрехтом и Осбергом». По словам Н. Д. Кашкина, консерватория для Чайковского «на много лет сделалась той артистической семьей, в среде которой рос и развивался его талант. Эта среда имела несомненное и сильное влияние на то, какие пути молодой композитор избирал в искусстве, и сам он так сжился с товарищеским консерваторским кружком, что сохранил к нему горячие симпатии и после выхода своего из состава профессоров консерватории в 1878 году. Симпатии эти не исчезли в нем до конца его жизни».
Чайковский произвел на Николая Дмитриевича Кашкина «весьма выгодное впечатление», показался ему «очень привлекательным и красивым, по крайней мере, в лице его был ясный отпечаток талантливости и вместе с тем оно светилось добротой и умом». К обоюдному удовольствию, оба сразу поняли, что они единомышленники во взглядах на искусство, музыкальное в особенности, на отечественную литературу, находящуюся в ту пору в состоянии расцвета. Они зачитывались произведениями Тургенева и Толстого, Некрасова и Салтыкова-Щедрина, Герцена и Достоевского. Они вместе обсуждали и переживали трагические конфликты только что вышедших романов Достоевского «Преступление и наказание» и «Идиот», поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» и повесть Тургенева «Дым». Интересовала их и литературно-критическая мысль, особенно Кашки-на, молодого историка музыки, ставшего по настоянию Николая Григорьевича первым постоянным музыкальным хроникером «Московских ведомостей». Несомненно, что общение с Николаем Дмитриевичем оказало воздействие и на Петра Ильича, начавшего систематическую литературную, музыкально-критическую деятельность через два года после переезда в Москву.
Кашкин разделял горячее преклонение Чайковского перед гением Глинки, Моцарта и Бетховена. Их роднило и искреннее увлечение музыкой композиторов-романтиков, особенно Шумана. С горячностью они обсуждали фортепианные произведения Шопена, в музыке которого еще Глинка почувствовал «общую жилку» с музыкальной культурой славянских народов. После Глинки и Моцарта любимейшим композитором Петра Ильича был Шуман. Поэтому он горячо доказывал, что «музыка второй половины текущего столетия составит в будущей истории искусства период, который грядущие поколения назовут шумановским… неоспоримо то, что этот композитор есть наиболее яркий представитель современного музыкального искусства…».
Сразу же расположил к себе Петра Ильича и Карл Карлович Альбрехт, инспектор музыкальных классов, а затем и консерватории, преподававший, как уже говорилось, сольфеджио и ведший класс хорового пения. Оставив службу виолончелиста в оркестре Большого театра, он по приглашению Рубинштейна пришел в консерваторию и навсегда связал с нею свою жизнь. Чайковский относился к нему с симпатией и дружелюбием. Он ценил его тонкий музыкальный вкус и способность критического анализа, задатки композиторского таланта (хотя почти все сочинения Альбрехта были не окончены), его оригинальные суждения. В знак своего уважения позже Чайковский посвятит ему Серенаду для струнного оркестра и «Новогреческую песню».
