А вот и пришло наконец письмо от отца, гостившего на Урале — в Златоусте. Ведь они не смогли даже попрощаться перед отъездом Петра Ильича из Петербурга. Письмо было датировано пятым февраля: «Поспешная решимость твоя ехать в Москву сначала меня поразила, но потом, раздумавши хорошенько, я успокоился. Что же? Если таково твое призвание, то дальше и толковать нечего. Ты в семье моей лучшая жемчужина; не думал я, что на твою долю выпадет такая трудная и скользкая дорога! С твоими дарованиями ты бы нигде не пропал, не пропадешь и здесь, конечно, но трудно тебе, голубчик, жить при плохом вознаграждении. Я мечтаю, по крайней мере, что теперь, будучи свободен от службы и поступивши в звание артиста, ты можешь давать концерты, а это даст тебе возможность к приличному существованию — не так ли?
Второе твое письмо на первой странице заставило меня улыбнуться, — продолжал читать Петр Ильич. — Я воображаю тебя сидящим на кафедре; тебя окружают розовые, белые, голубые, кругленькие, тоненькие, толстенькие, белолицые, круглолицые барышни, отчаянные любительницы музыки, а ты читаешь им, как Аполлон сидел на горке с арфой или с лирой, а кругом грации, такие же точно, как твои слушательницы, только голенькие или газом закрытые, слушали его песни. Очень бы мне любопытно было посмотреть, как ты сидишь, как ты конфузишься и краснеешь…»
Сначала его воспитанницы и воспитанники относились к нему по-разному; одни сразу признали в нем гениального музыканта-педагога, другие считали его чрезмерно требовательным, несправедливым в оценках и излишне придирчивым. Но вскоре возобладало единое мнение о нем как о педагоге знающем, авторитетном, с качествами доброго и отзывчивого человека, несмотря на то, что порой он бывал непримирим и строг, заставляя краснеть своих учеников.
Однажды одна из его воспитанниц небрежно отнеслась к правилам нотной записи, неправильно приставив «хвостики» к нотам, что исказило общепринятое правописание. Резкое замечание последовало незамедлительно:
— Вам раньше надо пройти науку о хвостах, а потом уж по гармонии решать задачи.
Но были и другие, неформальные педагогические решения, которые запомнились юным консерваторцам. Так, после одного аргументированного ответа своей ученицы молодой педагог, убедившись в глубине ее знаний, не стал проявлять педантичность и спрашивать дальше.
— Хорошо, довольно с вас, — сказал Петр Ильич и отпустил ученицу.
Новые знакомые, да и учащиеся не могли не заметить более чем скромного, вернее, бедного, костюма приехавшего преподавателя. Но, по словам одного из них, это «не помешало ему произвести прекрасное впечатление на учащихся при своем появлении в классах: в фигуре и манерах его было столько изящества, что оно с избытком покрывало недочеты костюма». По словам другого, «молодой, с миловидными, почти красивыми чертами лица, с глубоким, выразительным взглядом красивых темных глаз, с пышными, небрежно зачесанными волосами, с чудной русой бородкой, бедновато, небрежно одетый, по большей части в потрепанном сером пиджаке», Чайковский изящной простотой манер и полным достоинства поведением снискал уважение и своих учеников и новых московских друзей.
В первые годы работы в консерватории он был полон энтузиазма, участвуя в становлении отечественного музыкального образования, чрезвычайно увлекся преподавательской деятельностью и не жалел для этого времени. Горячо и заинтересованно заседал в различных комитетах, составлял учебные программы и писал методические работы. Именно Петр Ильич создал в то время первый в России учебник по гармонии, «Руководство к практическому изучению гармонии», впоследствии переведенный на английский и немецкий языки. Им же были переведены и внедрены в жизнь три зарубежные методические работы, принадлежавшие перу Роберта Шумана, Франсуа Геварта и Иоганна Лобе.
Постепенно в Москве у Чайковского стал складываться более широкий круг знакомств. Петр Ильич охотно проводил время в обществе друзей и представителей московской художественной интеллигенции. Поэтому в том же письме Ильи Петровича к своему сыну-музыканту есть и такие строки: «Приятно мне также, что ты бываешь в хороших домах. Пожалуйста, не дичись только, ты в обществе бываешь обворожителен… Так, пожалуйста, не отказывайся от знакомства с хорошими московскими людьми — с твоею любезностью ты всем понравишься и, мне что-то сдается, будешь счастлив».
Илья Петрович оказался прав и в этом. В письмах сына к нему и братьям-близнецам не раз появляются имена новых московских знакомых, с радостью принимавших у себя бывшего петербуржца.
