Пять лет спустя, в августе 1882 года, состоялось освящение храма Христа Спасителя. Десятилетиями собирались народные деньги на постройку в Москве храма, долженствовавшего увековечить память о погибших героях Отечественной войны 1812 года и прославить их подвиги. Россия помнила эту кровавую войну, эти теперь уже далекие годы и гордилась победителями, отстоявшими родину от захватчиков. Тогда же прошло и первое исполнение Торжественной увертюры Чайковского «1812 год».
Создавая это монументальное сочинение, композитор как будто наяву представлял события той героической эпохи, хотя с тех пор минуло семь десятилетий. Наверное, перед ним возникали картины кровопролитных сражений, горького отступления и пожара Москвы — всего того, что с исключительным правдоподобием и психологической достоверностью описал Лев Толстой. Романом «Война и мир» продолжали зачитываться во всех уголках России. Но, пожалуй, по-особому его воспринимали москвичи: в Москве жили Пьер Безухов, Наташа Ростова и Андрей Болконский. Здесь вблизи Садового кольца, на Поварской, можно увидеть «дом Ростовых», в особняке на Тверском бульваре давались веселые балы у Иогеля, в Английском клубе на Петровском бульваре чествовали героя Шенграбенского сражения князя Багратиона, из дома Ахросимовой на Старой Конюшенной Курагин и Долохов пытались увезти Наташу… Вымышленная жизнь героев романа тесно сплеталась с подлинными историческими событиями, — на кремлевских стенах, глядя на горящую Москву, стоял великий завоеватель Европы Наполеон, на этих площадях располагались пушки и гарцевали конные разъезды императорской гвардии. Здесь прямо на улицах французские солдаты расстреливали жителей по обвинению в поджоге города… А вокруг бушевал огонь.
Увертюра «1812 год» представляет собой батальную композицию, построенную на контрастном противопоставлении музыкальных образов русского и французского войска. Первые характеризуются церковным песнопением «Спаси, господи, люди твоя» и официальным гимном, вторые — «Марсельезой». В сочинении ярко звучит еще одна мелодия, русская народная песня «У ворот, ворот батюшкиных», использованная композитором для выражения отваги русских воинов.
Сочинение с такой конкретной программой, естественно, носило во многом изобразительный характер. Но тем не менее далее «батальные эпизоды музыки отражают драматизм борьбы и являются частью музыкально-драматургической линии развития. Композитор сочинил партитуру этой торжественной увертюры для большого состава симфонического оркестра с истинно берлиозовским размахом, специально ввел большую группу ударных инструментов чисто изобразительного свойства, в том числе целый набор колоколов и специальный барабан для имитации пушечных выстрелов. «Увертюра будет очень громка, шумна…» — заранее говорил Петр Ильич, с надеждой предвкушая ее исполнение или в больших помещениях, или на воздухе. Она и прозвучала в огромном зале Всероссийской промышленно-художественной выставки в концерте, целиком составленном из сочинений Чайковского. «Вызовам г. Чайковского не было конца… Мы от души радовались, что живем не в те времена, когда великие таланты должны были дожидаться смерти, чтобы быть наконец признанными», — писала газета «Русские ведомости».
Сожженная и разгромленная Москва вновь отстроится, а гениальный современник Чайковского Лев Толстой воспоет ее величие и красоту. «Какое великое зрелище представляет Кремль! — пишет он в ранних сочинениях. — Иван Великий стоит как исполин посреди других соборов и церквей… Белые каменные стены видели стыд и поражение непобедимых полков наполеоновых; у этих стен взошла заря освобождения России от наполеоновского ига, за несколько столетий в этих же стенах положено было начало освобождению России от власти поляков во времена Самозванца; а какое прекрасное впечатление производит эта тихая речка Москва! Она видела, как быв еще селом, никем не знаемая, потом возвеличивалась, сделавшись городом, видела ее все несчастья и славу и, наконец, дождалась до ее величия. Теперь эта бывшая деревенька Кучко сделалась величайшим и многолюднейшим городом Европы».
Толстой истово любил Москву с детства. Чайковский же приехал сюда, считая себя «закоренелым» петербуржцем, и полюбил ее почти в тридцатилетием возрасте. Однако если «град Петра», где будущий композитор получил сначала юридическое, а потом и музыкальное образование, своим европейским духом и стилем оказал влияние на формирование его интересов к эстетической и интеллектуальной культуре Запада, то древняя столица России дала ему почувствовать корни национальной русской культуры, уходящие в толщу веков, в допетровские времена.
На улицах и площадях Петербурга он видел блестящие образцы архитектуры барокко и классицизма, в Эрмитаже мог познакомиться со скульптурой Древнего Египта, Греции и Рима, с живописью итальянского Возрождения и фламандской школы.
