В Москве Чайковский по-другому ощутил историю своей родины: отсюда начиналось собирание земли Русской, здесь ликующие москвичи встречали колокольным звоном полки Дмитрия Донского, с триумфом возвратившиеся с Куликовского поля, а затем и войско Дмитрия Пожарского, освободившего город от поляков. Здесь прозвучали впервые пушечные салюты в честь победителей Полтавского сражения. Здесь благодарно обнимали кутузовских героев Бородина.
Москва пленяла Чайковского самобытностью своей архитектуры, совершенно особым, московским укладом жизни, богатыми традициями в области культуры.
Петр Ильич любил гулять по Москве и ее окрестностям. Ему стали дороги Кузнецкий мост, московские бульвары, Александровский и Нескучный сады. Сокольники и Останкино. По искреннее чувство к Москве было не только эмоциональным. «Будучи музыкантом, я в то же время гражданин Москвы», — не раз говорил Чайковский. И как всегда, его отношение к любимому городу выразилось в музыке, раскрываясь в отдельных сочинениях непосредственно и ярко.
«Город Москва заказал мне торжественный марш», — писал в 1883 году Петр Ильич. Тогда же ему было предложено написать и кантату «Москва» на стихи поэта Л. И. Майкова. «Обе работы, особенно кантата, должны быть исполнены с быстротой, которая приводит меня в ужас, — добавляет композитор. — Мне предстоит недель шесть выбиваться из сил, проводить бессонные ночи, утомляться до изнеможения».
Кантата из шести тесно связанных между собой эпизодов для солистов, хора и симфонического оркестра была готова в срок. Созданная на нерифмованный текст, навеянный образами русского эпоса, она стала, пожалуй, единственным сочинением в многообразном творчестве композитора, написанным в былинном, лирико-эпическом характере.
Кантата стала музыкальным памятником Москве. Духом созданной музыки, лирическим ее звучанием Чайковский выразил и свои и общие для москвичей чувства к любимому городу. Здесь без малого двадцать лет он сам жил и творил, здесь нашел верных друзей, здесь не раз пережил радость и горе. В каждом камне города, в каждом его дереве он ощущал историю и природу своей страны. Вот почему особым смыслом и убежденностью зазвучали в кантате слова поэта:
Музыка, вдохновленная этими строками, «поет» о том, что и тогда, когда Чайковский был петербуржцем, и тогда, когда он стал гражданином Москвы, он оставался гражданином своей родины, сыном своей земли.
Имя московского композитора Чайковского становилось все более известным и почитаемым в широких кругах любителей музыки в России.
Почти каждое сочинение приносило композитору большой успех. Сопутствовал он и Второй симфонии, написанной летом 1872 года. В создание се композитор вложил все силы и писал музыку симфонии на одном творческом порыве, словно бы памятуя слова Толстого: «Чем ярче вдохновение, тем больше должно быть кропотливой работы для его выражения».
Новая симфония Чайковского, исполненная в первый раз в Москве в январе следующего, 1873 года под управлением Н. Г. Рубинштейна, имела поистине триумфальный успех. Сочинение было повторено и вызвало еще больший энтузиазм публики, ст имени которой автору были преподнесены лавровый венок и серебряный кубок.
Не осталась безучастной к этому событию и пресса, посвятившая новому произведению и его автору немало проникновенных слов. Но, пожалуй, самой заметной среди отзывов и рецензий была развернутая статья Лароша, который специально приехал в Москву из Петербурга, чтобы присутствовать на премьере Второй симфонии. В ней он писал о колоссальном развитии таланта своего друга, сделавшего, по его мнению, в этом сочинении гигантский шаг вперед в своем творческом развитии. Ларош считал эту симфонию «произведением, стоящим на европейской высоте», особо отмечая «могущественное тематическое развитие мыслей», «мотивированные и художественно-обдуманные контрасты».
Да и сам Чайковский сознавал безусловный рост своего композиторского мастерства. «Мне кажется, — говорил он, — что это мое лучшее произведение в отношении законченности формы — качества, которым я доселе не блистал».
Действительно, мастерство композитора возросло. Но неизмеримо возросла и его требовательность к себе. Чайковский критически отнесся к своей только что завершенной работе. Как всегда сомневаясь в себе, Петр Ильич пишет: «…то мне кажется, что она никуда не годится, то я начинаю неумеренно быть ей довольным». И лишь прослушав сочинение в оркестре, он с уверенностью сообщает Стасову свое мнение о новом сочинении: «По правде сказать, я не особенно доволен первыми тремя частями, но самый «Журавель» вышел ничего себе, довольно удачен».
