Маттео подошел к низкому комоду и достал из ящика мягкие кожаные перчатки и затемненные очки. Затем забрал у Джина зонт и раскрыл его, несмотря на протесты владельца.
– Прекрасный хмурый день для прогулки.
– И правда прекрасный день для прогулки, – согласилась Флик.
– Время обеда прошло, и улица Плюща уже должна была опустеть, – сказала Арти, достав из кармана часы, потому что в доме часов не заметила. Маттео воззрился на этот маленький предмет. Вампиры не были любителями отмечать течение времени. Арти подозревала, что часы служили им неприятным напоминанием о собственном бессмертии, из-за которого они обречены следить за сменой поколений и жить в забвении.
Расположение Атерея подле часовой башни казалось поистине жестокой шуткой.
– Не кисни. – Арти изобразила улыбку. – Пока дело не сделано, я с тебя глаз не спущу.
Маттео надел свои затемненные очки.
– Умеешь подбодрить мужчину, дорогая.
На обратном пути – после того как они осмотрели Атерей – у Арти в голове начал складываться план. Джин объявил, что вот-вот умрет от голода, Флик тоже была явно едва жива, поэтому они зашли в кофейню.
– В кофейню, а не в «Дрейф»? – протянул Маттео. Он устроился под маркизой, пристроив зонт Джина у себя на коленях, и запрокинул голову.
Арти задумалась, как часто Маттео вообще выходит из дома в светлое время суток. День
– Что подумают твои завсегдатаи, если увидят нас здесь? – спросил он.
Арти пожала плечами и выдвинула для себя стул. Люди всегда голодны, а голодные псы не умеют хранить верность.
– Наши завсегдатаи приходят в «Дрейф», поскольку сами того хотят, а не потому, что мы принуждаем их к этому с корыстной целью. Жадность – враг успеха.
В «Дрейфе» был лучший чай, который заваривала и дополняла выпечкой лучшая команда. Если кому-то хочется тратить свои с трудом заработанные деньги на что-то менее вкусное – что ж, пускай. На ошибках учатся.
– Сколько морали, – фыркнул Лаит. – А как насчет всех тех секретов, что ты коллекционируешь? За них ты приплачиваешь?
– Я плачу за секреты Эттении столько же, сколько Эттения платит за все изуверства, что творит. Ни-че-го, – с напряжением в голове ответила Арти.
– Понимаешь, мораль Арти – она как море. Кого-то милует, кого-то нет, – сказал Джин и вошел в кофейню.
– Это мы заметили, – проворчал Лаит.
Страж раздражал Арти, и она не могла понять почему. Лаиту удавалось вызывать в ней гнев, не сравнимый с обычной злостью. Гнев, который пылал у нее в груди, горел в нутре. Арти была в замешательстве.
Официант поставил перед Лаитом поднос с чашкой кофе, ложкой и сахарницей.
– Как вам Эттения? – спросила у стража Флик.
Лаит на секунду задумался.
– Промышленная, очень деловая страна, но почему-то все здесь какое-то невыразительное. Особенно еда.
Арти мало что помнила из своей жизни вне Эттении. Когда она закрывала глаза и отваживалась вызвать в мыслях Цейлан – место, которое звала домом, пока ее не бросили в лодчонку и не столкнули ту в море, – ей вспоминались вовсе не острые блюда, не липкая жара и не пышная растительность – зрение затягивала красная пелена. Красное было повсюду. У нее на руках. В прибое, на мундирах, на предводителях захватчиков, спрашивали с которых меньше, чем с нищих на улицах.
Джин вернулся с надкушенным пирожным, истекавшим темным как кровь малиновым джемом, и бумажным пакетом, на котором виднелся маслянистый отпечаток штруделя. Джин бросил взгляд на чайную чашку, которую проходивший мимо официант нес внутрь, и вздохнул.
– Нет, вы только представьте: влюбляетесь в кого-то, а потом обнаруживаете, что этот человек заваривает чудовищно слабый чай.
Дожевав пирожное, он уселся за столик, а у Флик заурчало в животе. Джин, нахмурившись, смял пакет со штруделем и отодвинул его подальше, затем вытер руки носовым платком с монограммой в виде буквы Д. Уголок платка был опален. После пожара минуло много лет, но Джин все еще надеялся, что его родители живы.
Арти никогда не разделяла его надежду – в открытую. Она изучила все, что осталось от дома родителей Джина, и, пошантажировав нескольких чиновников, выяснила: пожар у Сивангов не был несчастным случаем. Но не имея ни явных доказательств, ни реального следа, она продолжала притворяться, будто не верит, что они уцелели. Арти не хотела давать Джину надежду, покуда не была уверена в этом сама. Она знала, каково это – лишиться подобной надежды.
– А ты ничего не закажешь? – Лаит пристально смотрел на нее. Он добавил два кубика сахара себе в чай, а третий скормил кошке.
– У меня слишком взыскательный вкус, – ответила Арти.
– То есть снобский? – уточнил он.
– Лучше быть снобом, чем перебивать аромат сладостью, – парировала она.
