Было еще очень рано и я в сладкой утренней дремоте нежилась в постели, когда послышались негромкие шаги со стороны лоджии и в проеме двери показалась крупная фигура серба. На его лице сияла довольная улыбка, а в глазах блестели игривые огоньки. Дюро нежно прижался ко мне заросшей щекой, ласково потерся мягкой щетиной и сгреб меня в свои объятия.
И вновь он показался мне вихрем, который захватывает и уносит, сметает все на своем пути, охватывает силой и страстью так, что ты почти не осознаешь, что происходит, не понимаешь, как этому можно сопротивляться, а просто отдаешься целиком и полностью, сливаешься, растворяешься, забывая, где ты, где он и где эта граница между вами.
Услышав шум в коридоре, я догадалось, что это горничная грохочет своей тележкой и скоро постучит в мою дверь. А значит, пора вставать, тихо выпроводить через общую террасу моего друга и спуститься вниз на свою гимнастику. Я объяснила Дюро, что нужно уходить, и мы договорились встретиться на пляже под маленькими пальмами. Серб благополучно покинул мой номер тем же способом, что и пришел. А я, быстро одевшись, отправилась на Тай Чи и завтрак.
Вернувшись, я застала в номере горничную. Это была все та же полная женщина с квадратным мощным подбородком и пучком волос на голове, похожим на веник.
– Вы одна? Это зачем? – недовольным голосом спросила она и уверенно показала на сдвинутые кровати.
– Да, я отдыхаю одна, – спокойно ответила я и добавила:
– Мне нравится спать на двух кроватях. Так удобней и просторней.
Однако меня удивили эти расспросы, а в голове нарисовалась картина, как некое недремлющее око хозяйки с пылесосом и шваброй пристально наблюдает за мной, сразу замечая все нарушения установленных правил. «Может быть, она видела серба и догадалась, что он уходил от меня, – предположила я. – Вот ведь еще восьми утра нет, а она гремит тележкой, начинает уборку, а ведь многие еще спят в это время. Странные здесь порядки».
Впрочем, это небольшое недоразумение никак не отразилось на моем настроении. Я неторопливо завязала пояс ярко-синей пляжной юбки, привезённой из Таиланда. Плавными скользящими движениями провела по мягкому, едва заметному животику. Кажется, я стала стройнее. Наверное, это от плавания. Или не только? Как странно, но я все еще чувствую прикосновения и поцелуи моего серба. Он ушел, а они остались на моей коже, в моей памяти. По телу побежали приятные волны.
«Все! Пойдем!» – сказала я себе, взяла солнцезащитные очки, сумку и отправилась на пляж к своему сербскому великану.
Отплыв на достаточно большое расстояние, я обратила внимание на движущуюся со стороны берега лодку с тремя рыбаками. Почти одновременно с этим я увидела Дюро, быстро рассекающего волны в моем направлении. Поравнявшись с рыбаками, он задорно подмигнул им и, указав на меня, громко закричал:
– Вон, вон, рибичка. Треба ухватити28.
Мужчины засмеялись и посмотрели на меня, но возможности «ухватити» Дюро им уже не оставил. Он сам ловко поймал меня со словами: «Рибичка, рибичка», а затем со смехом добавил: «Ириничка, где твоя пичка?» «О Боже! Опять его вульгарные шуточки! Но, возможно, он не догадывается, что я понимаю смысл некоторых сербских слов», – предположила я. Если бы он подобным образом шутил на русском, скорее всего, я бы возмутилась, но слова на чужом языке не резали слух, и я старалась не обращать на них внимание.
Меня удивляло, как в Дюро сочеталась определенная доля вульгарности в те моменты, когда он со смехом отпускал пошлые шуточки, с глубокой серьезностью, которая появлялась на его лице в то время, когда он говорил о религии. «И как это в нем совмещается?» – задавалась я вопросом. Что у него за внутренний договор с самим собой по поводу соблюдения религиозных правил, мне пока было непонятно. И этим он словно интриговал меня, вызывая желание разгадать эту загадку и лучше понять человека, внезапно ставшего таким близким. И мы говорили и говорили, почти обо всем.
Дюро рассказал, что война во время распада Югославии прошла по его родным местам, а в стенах сельского дома его родителей остались следы от пуль. Говорил серб об этом возбужденно, но вместе тем просто и естественно. С помощью жестов изобразив, что держит в руках ружье и стреляет, он прищурился и сказал:
– Я тоже пиф-паф. Пуцати29.
– Война это страшно. Хорошо, что жив остался, – отозвалась я.
– Да, да, хорошо, – бодро подмигнул серб.
– А родители твои живы? – спросила я.
– Мама умерла у июлу. Сорк дан било.30 Упокой, Господи, – ответил Дюро и, видимо, для того, чтобы я лучше поняла, сложил руки на груди и поднял глаза к небу.
– А отец?
– Давно умер. Добар мушкарец был. И майка добра жена.
«Какие забавные слова в сербском языке! „Мужчина“ – это „мушкарец“, звучит почти как „мушкетор“. А „мать“ они называют „майка“. Странно!» – отметила я мысленно, отчасти догадываясь, отчасти вспоминая свои скромные знания сербского.
– А твои родители живы? – теперь Дюро задал мне тот же вопрос.
– Да. Они в Москве живут, но отдельно от меня. А ты с родителями жил?