Белые каменные возвышения, похожие на скамейки для зрителей, выстроились полукругом в несколько рядов, оставляя в центре место для артистов. Оглянувшись вокруг и не увидев никого поблизости, Дюро встал на середину летнего амфитеатра и, подняв к лицу большой палец правой руки, бодро запел: «Маратон! Маратон!» Он весело жестикулировал руками, крутил воображаемым микрофоном, приплясывая и двигаясь из стороны в сторону. Наконец серб поднял руки вверх как бы в ожидании бурных оваций и почти театрально поклонился невидимой публике, а я захлопала в ладоши: «Браво, Дюро, браво!»
Задор и непосредственность моего друга заражали меня безудержным весельем, заставляя забыть обо всех волнениях этого утра. Чувствуя внезапно нахлынувшую легкость и беззаботность, я от души рассмеялась. А потом, повторяя вслед за Дюро, вытянула вперед указательные пальцы и похлопала одним по другому сверху вниз. Я не представляла себе, что это может значить что-то, кроме имитации аплодисментов, но, увидев мои действия, серб так заливисто расхохотался, что я невольно смутилась. «В конце концов, я всего лишь повторила его движения. Откуда мне знать, что это значило в его представлении. Пусть смеётся, сколько хочет», – решила я, но всё уже спросила: «Что тебя так насмешило?» Он активно замахал руками: «Ириничка, Ириничка!», а затем присел на край каменного возвышения и запел бархатным, густым баритоном мелодичную, красивую песню, перебирая в воздухе руками по невидимым струнам воображаемого музыкального инструмента.
«Вот это представление!» – подумала я, с восторгом глядя на серба. В этот момент казалось совершенно естественным, что эта древняя арена вдруг превратилась в театральную сцену, которая какой-то неведомой силой была отдана нам двоим и больше никому. Допев песню, серб снова засмеялся и слегка приподнял меня в воздухе.
– Айд, Иринчик, айд! – сказал он и, не выпуская меня из рук, потянул вглубь возвышающегося над городом укрепления.
Мы целовались по углам как подростки, прячась от немногочисленных посетителей в ниши и углубления многовековой крепости. У меня замирало сердце, когда я смотрела вниз на город и море, а за спиной каждой клеточкой ощущала своего горячего мужчину. Его близость, сильные руки, тёплые губы и жаркие поцелуи ясно говорили, что пламенная, огненная страсть прорвалась через все его мысли и решения.
«Впрочем, может всё совсем не так? И это какая-то игра?» – промелькнуло в голове. Но зачем думать, пытаться понять? Вот он здесь, рядом со мной, а всё остальное исчезло в тумане и потеряло всякий смысл. У меня вновь подкашивались ноги и кружилась голова, как в тот вечер, когда мы спускались по лесенкам из его комнаты в Игало. Но сейчас я не пыталась отстраняться, а только иногда смущённо останавливала своего друга:
– Дюро, здесь же люди. Мы не одни.
– Нема никога96, – смеялся он и снова целовал, обнимал меня, закрывая своей широкой спиной от всего мира. А я ловила себя на том, что какая-то тайна непреодолимо притягивает меня к этому мужчине, безудержно увлекая все дальше и дальше.
Спускаясь с крепости, я поняла, что с удовольствием чего-нибудь бы выпила, даже обычной воды, но магазинов поблизости не было видно. «Нужно попросить Дюро зайти в кафе, заказать чашку кофе, к которой мне и принесут стакан воды», – сообразила я.
– Айд попьём пива, – неожиданно предложил серб.
– Отлично! Я как раз подумала, что очень пить хочется.
– И я сам жедан, – заявил серб.
«Если „гладан“ значит „голодный“, то „жедан“ похоже на русское слово „жажда“ и, скорее всего, переводится как „хочу пить“, – сделала вывод я. – Да, похожие слова можно понять, но иногда он что-то говорит, говорит, а я даже общий смысл не улавливаю. Впрочем, обо всём, что нам сейчас нужно, мы всё же научились договариваться».
Мы сели за один из столиков, стоящих возле уютного кафе прямо на площади Белависта.
– Два точена пива и домачну кафу97, – сделал заказ Дюро подошедшей к нам официантке.
– И чашу воды бэз лэда98, – добавила я почти по-сербски.
– Ти си паметна, добро учишь сербский99, – заулыбался Дюро.
– Знам помалу100, – пошутила я и лукаво посмотрела на него. – А ты когда будешь учить русский?
– Учи меня, Иринчик, учи, – ответил он, беря мою ладошку в свои большие руки.
Мы никуда не торопились, медленно пили вкусное янтарно-светлое пиво, давая отдых ногам после подъема и спуска по крутым лестничным переходам. За соседним столиком пожилой мужчина за чашкой кофе читал газету и курил. Мы оба немного поморщилась.
– Не люблю, когда курят. Вредно для здоровья и курить, и дымом дышать, – сказала я.
– Да, да. Пушити то штета101, – согласился Дюро.
– «Пушити» это как курить? – уточнила я, изображая курение.
– Да, да, – подтвердил Дюро.
– Ясно, поняла. А «штета», наверное, как «вредно» переводится?
– Не знам, – пожал плечами серб. – «Штета» – не користно за здравилье102.
Я согласно кивнула головой и добавила:
– Хорошо, что ты не куришь.