Хару разливал чай мягкими, замедленными движениями – и из-за болезни, и из-за воспоминаний, благословляемый тенью своего старого учителя, родными горами, своими потоками и волшебными лисицами. Они пили в молчании, рассевшись без всяких церемоний, и тени спускались во множестве из его памяти и с ее склонов, и густота сумерек обволакивала его. Кейсукэ смотрел на него с улыбкой, и Хару напомнил ему историю лисицы из Какурэдзато, которая сорок лет назад шла по невидимому броду, а потом другую, про лисицу и даму эпохи Хэйан.
– Однажды, сорок лет назад, я рассказал эту историю одной француженке, – добавил он, – а позже Жаку Меллану. На обоих она произвела сильное впечатление, но я так и не понял почему.
Кейсукэ рассмеялся:
– Лисица говорит то, что хотят от нее услышать. В любой хорошей истории пересекаются три главных оси, по которым все мы, жалкие пылинки, перемещаемся, и каждый сдвигает свою жизнь в зависимости от собственных возможностей и ущербностей. Рождение, любовь, смерть. Первозданное повествование, начало и конец.
Он прикурил сигарету.
– Я помню ту француженку, – сказал он. – Для нее я бы продолжил историю так: «В той окруженной невидимостью жизни, где угасала в заточении дама, от взгляда лисенка начинали колебаться границы. Он предлагал зеркала, до того неведомые, и менял законы внутреннего преломления. Он заставлял тени кружиться в небывалой хореографии. В конечном счете он создавал для дамы другой мир, тоже невидимый, но в нем видимой становилась сама сердцевина ее жизни, и, назвав имена своих мертвых, он освобождал ее от их цепей. Он стал единственным другом, какой у нее когда-либо был, тем, кто мог смягчить ее утраты, рассеять мрак и приручить невидимое».
Он задумчиво глянул на Хару:
– Ты ведь знаешь, что она была сумасшедшей, верно? Сумасшедшей, безутешной или в плену, называй как хочешь. – Он потушил сигарету. – Но ты не говоришь мне всего.
Торговец улыбнулся.
– Ты все узнаешь, – сказал он.
Появилась Сайоко, день с его неизменной болью покатился к вечеру, и Хару не вспоминал об этом разговоре, но в тот момент, когда он добрался до кровати и привел в действие ее механизм, чтобы улечься, он спросил себя: «Если чай позволяет увидеть невидимое, то что вижу я?» Потом наступило смутное прозрение, и он сказал себе: «Лисица – вот ключ».
В час смерти Хару Уэно думал: «Теперь я вижу, теперь я в согласии с вещами». Он разглядывал черную чашу и принимал ее присутствие, чистую форму без формы, и через нее отныне понимал Кейсукэ. Он разглядывал ирис в себе, и в этом цветке, сросшемся с ним самим, растворялась боль.
Он думал: «Я нашел свою историю, ту, которая утешает и заговаривает страдание, я думал передать ее другим, но на самом деле рассказывал ее самому себе. Меллану лисица сказала: „Все, в чем не было озарения, исчезает, ничтожность и благодать равно бесконечны“. А мне она говорит: „Каждый человек идет к часу своего рождения, мы умираем в одиночестве и вновь рождаемся в свете. И в промежутке между этим концом и этим озарением мы совершаем истинное путешествие“».
Он думал: «Роза, все уже взвешено и разложено по местам, осталась только голая кость существования, и я знаю, что в моей жизни ничто не было мощнее и важнее, чем ты. Я – японский мужчина, которому выпало стать отцом французского ребенка, и в этой разнесенности вся глубина моей души, как и все мое сумрачное мерцающее наследие – наследие предков и разрывов, одиночества и внутренней жизни, меланхолии и радости».
Наконец, когда роса иного берега ложилась на сад Синнё-до, Хару Уэно подумал: «Мертвые превосходят живых, потому что больше не знают падений».
