Он увидел, как она идет прямо к нему. Она пересекала бульвар, и он понял, что она направляется к его террасе. На ней было очень простое зеленое платье и сандалии на плоской подошве, распущенные волосы свободно обрамляли лицо. Она незряче посмотрела на него и села за соседний столик. Подошел официант, она заказала кофе, и звук ее голоса, в котором он узнал тембр собственной матери – отголосок родных гор, – потряс его. До нее было меньше метра, и, поскольку она не обращала на него никакого внимания, Хару мог разглядывать ее сколько душе угодно. В ней чувствовалась энергия, которую фотографии не могли передать. Это напомнило ему хрупкое упорство цветов. «Сколько мужчин полюбили ее за это? Столкнулись ли они с ее гневом и безразличием?» – спросил он себя. Взяв чашку, она уронила ложечку, он поднял и протянул ей. Она поблагодарила, он произнес «You’re welcome»[80], она взглянула на него.
– Вы японец? – поколебавшись, спросила она в конце концов.
– Да, – сказал он. – Вы бывали в Японии?
– Благодарю покорно, – ответила она, – что-то меня туда не тянет.
Он улыбнулся:
– Знаете, у нас много красивых вещей.
– Красивых вещей? – повторила она.
– Вещи – всего лишь вещи, – сказал он, – но все же.
Она попросила официанта принести еще кофе.
– Какие красивые вещи? – спросила она.
– У нас есть небеса, – сказал он.
– Небеса?
– Небеса, за которыми вянет сад и иногда появляются лисицы.
Она внимательно посмотрела на него.
– У вас здесь, наверно, друзья? – спросила она.
Он различил в ее голосе легкое напряжение. И подумал: «Это происходит сейчас». Что-то пришло в действие, возникла некая брешь в сплетении нитей бытия, и в его распоряжении оказалась вся бесконечность времени, чтобы погрузиться внутрь себя, прежде чем ответить. Странная оторопь напала на него там, где он находился, и унесла
– Нет, – сказал он, – я никого не знаю во Франции.
Она снова посмотрела на него и пожала плечами.
– Конечно, – сказала она.
Он подумал о Бет, которую Нандзэн-дзи превращал в другую женщину, подумал о том, что его всегда тянуло куда-то
– Желаю вам приятно провести время, – сказала она.
Он проводил ее взглядом до ближайшего входа в метро, попросил счет и вернулся в отель, следуя маршруту, проложенному в смартфоне. Лег на кровать. Он ждал дикой пронзающей боли, которая оставит его опустошенным и обугленным, очищенным от всех эмоций. Он не почувствовал ничего.
Он позвонил в авиакомпанию и тому человеку, которого приставил к нему Манабу Умэбаяси, пообедал, а потом поужинал у себя в номере, никуда не выходя. На рассвете следующего дня шофер ждал его у входа в отель. На этот раз он хотел прожить каждое биение сердца, отделявшее его от вылета, и не спал всю дорогу до аэропорта. Зарегистрировал багаж, пошел в Вип-зал, выпил там вина и кофе. Сев на свое место в самолете, он снова приготовился к волне печали, но вместо этого ощутил головокружительное облегчение и необъяснимое опьянение. Самолет пробил тучи, солнце залило кабину, и он вспомнил роман, о котором рассказывала Эми, – о невозможной любви, которая, как и дружба, остается частью любви.
Вернувшись в дом на Камо, он воскресил вырванное сердце отца, претворив его в сердце умирающего человека, и сообщил живущим, что отныне его место в переходном царстве, где они не могут к нему присоединиться. Первой, кто получил известие об этом безвозвратном переселении, стала Эми.
– Я могла бы дать тебе все, но ты этого не хочешь, – сказала она.
Он ласково на нее посмотрел:
– Я провел с тобой счастливые годы, но я одиночка и не могу ни с кем разделить свою болезнь.
– Одиночка? – повторила она.
У нее вырвался горький смешок.
– Человек, который думает, будто знает себя, опасен, – сказала она и, крепко обняв его, ушла.
Вечером он отправился в бар повидаться с Кейсукэ, рассказал о словах Эми и добавил:
– Знаю, что ты меня осудишь, я и сам готов это сделать.
– Что такое человек? – в ответ спросил горшечник.
– Ты сейчас мне скажешь.
– Это прежде всего одиночество.
– Именно, – сказал Хару.
