Час откровения полностью

– А потом падение и рождение. Ты думаешь, что сможешь родиться в одиночку?

– Мне кажется, что я, напротив, умру.

– Ты не понимаешь? Ты, сколько бы ни грезил о мире вовне, остаешься до мозга костей японцем; мы думаем, что все в наших руках, и все от нас ускользает. Твоя одержимость формой – это одержимость контролем. Но в самой сердцевине каждого кроется та бездна, где все мы слепы, если только не смиримся и не позволим другому показать нам, кто мы, вместо того чтобы смотреть самим.

– Я не могу требовать этого от Эми, – сказал Хару.

– А! – сказал Кейсукэ. – Ты еще думаешь, что у тебя есть выбор! Но любому человеческому существу требуется кто-то другой, чтобы сопровождать его в падении и в рождении.

Позже, в доверительном тепле дружбы, когда саке смягчило угрозы, Кейсукэ разразился смехом.

– Какой же ты дурак и самурай… – сказал он.

Вторым, кого он ввел в курс дела, стал Поль. Хару ни словом не упомянул о Париже, сказал только, что отказался от мысли познакомиться с дочерью.

– Но отец есть отец, будь он здоров или болен, – возразил Поль, когда Хару закончил.

– Отсутствовавший отец, ставший больным отцом, – сказал торговец.

– Тебя ждут еще годы, и ты отказываешься от самой важной встречи?

– Меня ждут болезнь, угасание, смерть. – Хару засмеялся. – Как же мы все обманываемся, пока не ощутим нож, приставленный к горлу, верно? То, что отец должен дать дочери, – это свет, который позволит ей увидеть саму себя. Это то, чего Бет не сумела сделать для Уильяма. Я задолжал Розе ее японскую часть.

– И как ты собираешься проделать это на расстоянии? – поинтересовался Поль.

– Мне осталось несколько лет, чтобы придумать, – ответил Хару. – Как ни странно, это решение сделало смерть реальной, однако я чувствую себя пьяным и счастливым.

– Это упоение принесением дара, – сказал Поль. – Когда даешь, ничего не ожидая взамен, потому что понял истинный смысл дарения. Я завидую твоему опьянению.

Но сам Хару после нескольких часов в Париже знал, что этим ощущением он обязан отказу от встречи и парадоксальному чувству неколебимой близости, порожденному этим отказом. На смену медленной эрозии последних десятилетий, разъеденных уверенностью, что рано или поздно они узнают друг друга, пришло обещание единственного перерождения, имеющего смысл и озаренного теми минутами, когда он смог поговорить со своей дочерью.

Лето и осень прошли в относительном затишье, рак прогрессировал медленно, без всплесков, но и без отступлений, Хару жил почти нормальной жизнью, но больше не курил, не пил и знал, что его вздохи сочтены. В январе 2016-го он отметил шестьдесят седьмой день рождения в доме на Камо, украшенном огромным букетом белых камелий. Матовая черная ваза с шероховатой поверхностью произвела большое впечатление, и Кейсукэ, чьим подарком она была, признал, что она удалась. Присутствовало много молодых художников, гордых приглашением, и они, необычные и дерзкие, как сам Хару в их возрасте, придали празднику веселья; среди них, как обычно, были и женщины. Хару находил женщин красивыми и блестящими, но больше не испытывал желания, счастливый одним их присутствием и очарованный их талантом. «Теперь я желаю только замкнутой близости, – думал он, глядя, как они живут и смеются, – высшей близости, с Розой, несмотря на смерть».

Между тем зима усыпала город камелиями и цветами сливы, а парижский детектив сообщил Хару о кончине Паулы. Ей было восемьдесят семь лет. Она угасла у себя дома, во сне, ничем не болея, и Хару испытал такое облегчение при мысли о ней и такую печаль при мысли о дочери, что сам не понимал своих чувств, пока не пришли снимки похорон, кладбища и Розы в просторном черном дождевике, стоявшей, выпрямившись, под ливнем и одинокой, несмотря на толпу вокруг. Мартовским утром, разглядывая фотографии вместе с Полем, он вдруг осознал, что дождь кажется черным, и молодой человек, склонившись над снимком, вдруг нахмурился, потому что действительно все изображение казалось исчирканным тонкими темными штрихами.

– Кейсукэ мог бы тебе напомнить, что после взрыва бомб в Хиросиме и Нагасаки из-за воздействия жара выпал черный дождь, – сказал Хару. – Дождь, почерневший от радиоактивных пепла и пыли, который прибивал эти частицы к земле и уничтожал всякую надежду.

Как раз в тот вечер Кейсукэ пришел к нему поужинать, и Хару, нарушив собственный зарок, выпил несколько рюмок саке. Весь вечер они беседовали, вспоминая своих ушедших и заставляя жизнь переливаться тайными самоцветами. Под конец Кейсукэ спросил, висит ли до сих пор в спальне Хару та картина, которую он подарил ему в молодости.

– Ты хочешь еще раз на нее глянуть? – спросил Хару.

– Нет, но знаешь ли ты, что там изображена роза? – И, сам удивившись, добавил: – Не знаю, зачем я тебе это говорю.

Он взглянул на Хару.

– Но ты-то ведь знаешь, верно? – сказал он еще и ушел.