В начале 2019 года рак начал активно прогрессировать, лечение выматывало Хару, который уже не мог обходиться без кислорода. Его мучили боли в легких и в костях, он принимал минимально возможные дозы морфия – но все же принимал. Сайоко заправляла новой круговертью его жизни – медсестры, процедуры, больницы и возвращения домой, а в какой-то момент и специально оборудованная медицинская кровать, занявшая свое место напротив картины с розой. В этот день Хару позвал Кейсукэ и, как пятьдесят лет назад, подал ему чай в ходе церемонии, пусть и непринужденной, но все же торжественной. Он обустроил чайную комнату в маленькой гостиной, выходившей на север, и поместил в токоному[81] свиток с изображением фиалок на льду. В остальном он действовал по образу и подобию своего старого учителя Дзиро и подавал чай, пренебрегая общепринятым порядком, беседуя и вместе с другом наслаждаясь столь чарующей бессмысленностью окружающего[82]. Разумеется, в какой-то момент они вернулись к своему излюбленному спору.
– Ты полагаешь, что все рождается из формы, но дело обстоит ровно наоборот, форма – всего лишь видимая часть духа и доступный восприятию образ его власти, – сказал Кейсукэ.
– В чем ты, сколько бы ни проклинал религию, больший буддист из нас двоих, – ответил Хару.
– Но кто из нас больший японец? – вопросил Кейсукэ.
В мае, месяце откровений, начал и концов, Хару приснилось, что он прогуливается с Розой по аллеям святилища Китано. Она была воплощением той женщины, которую он узнал в Париже и образ которой ему так и не смогли передать фотографии. Перед ирисом необычайной красоты он протянул ей руку и сказал: «Тебе будут грозить страдание, дар, неизвестность, любовь, поражение и преображение. Тогда, как этот цветок живет во мне, так и вся моя жизнь перейдет в тебя». Он проснулся с болью такой силы, предвидя которую несколько месяцев назад он решил, что она скрепит его последний выбор. Он принял ровно столько морфина, чтобы суметь встать, и позвонил Полю, который присоединился к нему, когда ушла утренняя медсестра. Они выпили чай перед клеткой с кленом, Хару объяснил, что очень скоро уже не сможет покидать постель, держаться в сознании или даже глотать, а следовательно, время пришло. Поскольку Поль молчал, Хару добавил, что хотел бы умереть у себя, в Синнё-до, что он обо всем уже договорился с Хироси и угаснет в маленьком саду, примыкающем к личным покоям монаха.
– Ты покончишь с собой в храме? – изумленно спросил Поль.
– Я там засну, – сказал он, – а вы с Кейсукэ перенесете меня сюда на заключительном этапе.
– Хироси в курсе? – спросил Поль.
– Конечно нет, – ответил Хару и добавил: – Но до этого я попрошу тебя перевести одно письмо и записать маршрут. – Потом пояснил: – Это для Розы. Помнишь, что ты сказал мне в первый раз в Такаяме? Что вся глубина японской души целиком на поверхности и что наши сады суть ее воплощение, обретшее форму, так что ад становится красотой? Я долгое время думал, что печаль Розы исходит только от Мод, я не желал видеть того лика ада, который вылепил всех нас.
Он засмеялся.
– А теперь я хочу передать Розе ее японское наследство: снова печаль, но с указанием на противоядие. Восемь лет назад я интуитивно ощутил это в Кокэдэра, а сейчас знаю: все, что я должен дать моей дочери, сводится к одному письму и к одной, пусть долгой, прогулке. Когда она приедет сюда ознакомиться с моим завещанием, ты отведешь ее в несколько избранных мест. В конце ты посетишь вместе с ней нотариуса, потом отдашь мое письмо и его перевод на французский.
Поль ничего не сказал, но его молчание, Хару это знал, означало согласие.
– Я завещал ей все, чем владею, но фирма и хранилище отойдут тебе.
– И речи быть не может, – сказал Поль. – Я не твой сын и больше уже не просто твой служащий, я также и главным образом твой друг.
Хару кивнул.
– Когда? – спросил Поль.
– Двадцатого мая, через десять дней.
Так Хару погрузился в лимбы грядущей смерти. Дабы придать законченную форму делу своей жизни, он пригласил Кейсукэ выпить последний чай и там, в полутьме маленькой комнаты, поделился с другом своими планами.
– Тот, кто хочет умереть, живет, а тот, кто хочет жить, сам принимает смерть, – вздохнул Кейсукэ. – Я пробовал много раз, но кто может выстоять против судьбы? Она карает нас без разбора, одиночек и любовников, и никому не дано торговаться ни с самим собой, ни с любимыми. Что до меня, я лишь бедолага, который наблюдает и записывает историю до самого последнего слова.
– Историю? Но чью историю? – спросил Хару.
– Кто знает? Я узнаю, когда придет мой черед. Может, после тебя? Или после Поля? Надеюсь, что нет, я стар и желаю ему вновь полюбить и жить долго.
