– Ты пробовал прозванивать больницы?
Их, конечно, много, какие-то на карантинах, какие-то нет, но определенно девушку на грани выкидыша не могли увезти в неизвестном направлении. Существовало конечное количество перинатальных центров, гинекологических отделений и роддомов. И хотя бы о наличии пациентки в той или иной больнице узнать было возможно.
– Сорок семь больниц, – устало роняет Ник, – сорок семь больниц утверждают, что никакой Юлии Воронцовой девяносто третьего года рождения к ним не поступало.
Все страньше и страньше.
– Ну, не могла же она пропасть, – замечаю негромко, – а может, отказалась от госпитализации и уехала к маме?
– Нет. Там её тоже нет. Я даже доехал, – Ник качает головой.
Эта история начинает нравиться мне все меньше.
Мне было жалко девочку, попавшую в беду, а сейчас, когда я знаю, что она где-то там бегает и переживает свое горе – я начинаю бояться за себя.
Нет, определенно – надо увольняться.
Нахрен-нахрен.
В следующий раз она меня уже не в стойло к лошади толкнет, а под колеса машины. Чтоб уж точно!
– Так всего этого боялся, – Ник запрокидывает голову, бодая затылком стену, – и вот оно. Снова. Снова от моего ребенка остается только это… Я проклят, кажется.
…Откуда он достал снимок? Из кармана брюк? Или ни откуда не доставал, так и держал в руке, не в силах с ним расстаться. Выпустил из пальцев только сейчас, и я даже представляю, как обычная тонкая бумага жгла ему руки.
Сама не знаю, зачем тянусь к сложенному вчетверо маленькому листу. Это ведь не мой ребенок, и какая разница, как он там выглядел, все равно для Ника это – свидетельство огромной потери.
Вот только развернув лист я замираю, как громом пораженная.
11. Ник
Господи, зачем я к ней пришел?
Заражать её своей черной полосой, задевать темным крылом пожизненного невезения? Чур меня, чур! Был бы более суеверен – посоветовал бы после своего ухода побрызгать святой водой на стены. Мало ли что. Потому что сейчас кажется – я просто приношу несчастье всем женщинам, которые хоть как-то задерживаются в моей жизни.
Она позвонила, когда я стоял в своей гостиной, осатанело смотрел на темно-синий ковер на полу и отчаянно хотел спуститься в гараж за канистрой с бензином.
Облить бы им все, на что хватит в этой пропитанной кровью и смертью квартире, и щелкнуть зажигалкой. И плевать, что не курю, для этой цели хватит и дешевой, купленной в Бристоле за тридцать рублей.
И самому бы сгореть заодно…
И в эту секунду, когда смерзшиеся в черный, отчаянный бред мысли приняли уже совершенно неадекватный оборот – звонит Энджи. Энджи. Мой лучик солнца, неведомым чудом сверкнувший в глаза посреди урагана.
– Нам надо поговорить, – звучит строго и сухо, как и обычно, а мне хочется выть от тоски и безудержной радости, потому что… Да, именно её я сейчас хотел бы услышать. Даже больше, чем Юлю, поведение которой перестал понимать совсем.
И все-таки я сволочь.
Бесконечная такая, конченная, из тех, что никак не может успокоиться, сколько бы не наступали себе на горло. Знаю, что она не получит удовольствия от этого идиотского чаепития, но зачем-то на него напросился.
Сколько раз она приезжала ко мне с лютым льдом в глазах, сколько раз молча тыкалась лбом в плечо, даже не желая ничего объяснять.
И ей не нужны слова, не нужны пошлые сетования о случившемся горе.
И все-таки нужно идти.
Лекс писал, что смог прижать к ногтю ту самую медсестру, что увозила от меня Юлю ночью. Корочки частного детектива произвели на неё впечатление. И сейчас он, должно быть, уже готов поделиться со мной новостями.
– Спасибо за чай, Эндж, – поднимаюсь на ноги, – извини, что принес тебе это свое...
Только сейчас заметил, что за последнюю минуту она не шелохнулась ни на секунду. А еще – она ужасно бледна, почти как в тот раз, когда её отправили в больницу.
– Эндж…
Её пальцы мелко дрожат. А в пальцах – маленький черный прямоугольничек. Я свернул рамку на пол, когда оглушенным и разбитым вдребезги бродил по квартире. Из осколков вытащил только снимок. Хотя бы чтобы оплакивать.
– Можно? – сжимаю пальцы на остром бумажном уголке. И тут же вижу, как сильнее стискиваются пальцы Эндж на противоположном краю снимка. Но чего ради?!
– Дрянь, – Энджи шипит по змеиному, с концентрированной ненавистью. Смотрит в стену перед собой, закусывает губу, – маленькая, мерзкая гадина.
И совершенно не понятно, как с ней такой иметь дело. Тронешь не тот проводок – и все, что есть вокруг, просто размажет.
– Ольшанский, – голос Энджи становится резким, словно хлыст, и сама она разворачивается ко мне одним движением, будто намереваясь ударить, – у тебя есть хоть одно доказательство, что твоя принцесса была беременна?
Странный вопрос. Впрочем. Какая уже разница? Внутри плещется черное безразличие, можно и озвучить очевидное.
– Ты держишь его в руках, Эндж.
Она шагает в сторону. Быстро, как не должна двигаться беременная женщина. Резко дергает ручку ящика тумбочки, что-то выхватывает из-под него.
