Локк безупречно говорил по-французски и по-английски – мне ни разу не удавалось его подловить. Он не просто в совершенстве владел двумя языками, но и вел себя, в зависимости от окружения, то как англичанин, то как француз. Наши ребята души в нем не чаяли, и никто из них даже не сомневался, что он британец, как и все они; но однажды в Алжире я слышал, как он с маслянистым парижским акцентом бранился в обществе французских солдат, которые без колебаний приняли его за своего. Письменный английский у него был выразительным и не лишенным определенного литературного изящества, а французская орфография порой хромала. Такой контраст через пару лет убедил меня, что Локк все-таки скорее родился в Лидсе, чем в Реймсе, Вильфранше или Париже.
Напыщенный и воинственный, он временами выказывал обезоруживающую скромность, как будто прося, чтобы ему не ставили в упрек его небылицы – слабость, которой он не мог противиться. В бою он действовал собранно и осмысленно. В одиночку Локк постоянно нарывался на неприятности, но если командовал людьми, то старался не подвергать их лишнему риску. Ему нравилось украшать себя ножами, дубинками и видавшими виды предметами трофейной одежды; в своей велеречивой манере он объявлял о намерении принести в лагерь уши (или головы, или гениталии) немцев, которых убьет, но на деле никогда не выполнял своих зверских обещаний. Локк любил прихвастнуть, но, в отличие от многих хвастунов, в заварушках вел себя не трусливо, а храбро и разумно и провел в рядах PPA почти два года. Я уволил его, лишь когда постоянное напряжение и очередное ранение поставили под угрозу его шаткое душевное равновесие.
Юнни вернулся на день позже, чем я рассчитывал, потому что радист-египтянин в Харге, как ни старался, так и не сумел связаться с Каиром. Пришлось ехать до самого Асьюта в долине Нила, где их выручила база Королевских ВВС. Юнни не особо ладил с компасом. Притворяясь, что хорошо понимает, что такое пеленг на солнце, на самом деле он не имел представления, как прокладывать курс с помощью солнечного компаса. Однако, как рассказал мне Петри, на обратном пути Юнни указывал дорогу, для верности полагаясь на наши следы, если их получалось разглядеть. В остальном он опирался на ориентиры, которые запомнил. Юнни обладал феноменальной памятью, да и в чтении следов ему не было равных.
Капрал Локк
Мы снова двинулись вперед, держа курс на юго-запад. Водители, снова и снова увязая в песке, понемногу осваивали искусство преодоления пустыни. В итоге наш отряд достиг точки с координатами 23° 11ʹ северной широты и 26° 32ʹ восточной долготы, откуда, согласно имевшейся у меня инструкции, предстояло повернуть строго на запад. Последние двадцать четыре часа путь проходил по плоской равнине, но теперь, преграждая нам дорогу, впереди с юга на север протянулась бесконечная скалистая стена. Отметки на карте в этой части пустыни были скудны, но даже по ним выходило, что наш новый курс упирается прямо в восточные утесы Гильф-аль-Кебира. Это треугольное плато поднималось посреди пустыни, будто остров в океане, на высоту около четырехсот пятидесяти метров. От основания длиной в полторы сотни километров на 24° северной широты, где оно вздымается над египетским Песчаным морем, плато тянется на юг, где его вершина лежит на широте 22° 42ʹ: сто сорок километров непреодолимого препятствия для любых автомобилей, направляющихся из долины Нила в Куфру. Единственный проходимый маршрут огибает его южную оконечность и затем устремляется на северо-запад к Куфре. Впрочем, он пролегает не совсем вокруг оконечности плато, поскольку там есть что-то вроде Магелланова пролива – узкого, извилистого и каменистого, но вполне преодолимого на колесах, – который отсекает основной массив Гильф-аль-Кебира от его дальней южной оконечности. Эти особенности не были четко прорисованы на картах; в сущности, в тех краях карты служили прежде всего удобно разлинованным листом бумаги для прокладывания курса, которым мы двигались, по каким-то отдельным обозначениям с достаточной точностью определяя свое местоположение. Словом, шли как средневековые мореходы по портуланам – лоциям, которые подсказывали, каким курсом следовать, чтобы попасть из Венеции на Кипр или в Севилью, но не показывали непрерывного рисунка береговой линии. В нашем случае портулан (то есть радиограмма из LRDG) велел в этой точке повернуть строго на запад, и мне не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться. Мы двинулись на запад и тут же запутались в лабиринте долин, занесенных мягким песком, и скальных островов, становящихся всё выше по мере нашего продвижения. Трехтонники вскоре безнадежно завязли. С двумя джипами я продрался вперед, пешком взобрался на утес и оттуда увидел девственную местность, по которой никак не мог пролегать маршрут для тяжело груженного транспорта. Я вернулся к грузовикам. Остаток дня мы потратили, чтобы вернуться на равнину.
Боб Юнни
