Ранним утром следующего дня мы вновь отправились в сторону Мурге. Когда мы пересекали дорогу Альтамура – Руво, которую изредка патрулировали немецкие броневики, у Бьютимена лопнула рулевая тяга. С такой поломкой мы столкнулись в первый (и последний) раз. Она застала нас врасплох. Я предложил бросить машину, но Уотерсон не поддержал меня. Он вернулся в Бари, реквизировал еще один итальянский грузовик, захватил на складе стройматериалов пару балок и приехал к нам, в рощицу вечнозеленых дубов (где мы, кое-как укрывшись, наблюдали за движением немцев на дороге). Уотерсон сразу же приступил к погрузке пострадавшего джипа. Задним ходом его затянули в кузов по ненадежному пандусу, пока передние вихляющие колеса придерживали по два человека. Уотерсон отвез джип в Мола-ди-Бари и вернулся, после чего мы наконец углубились в Мурге. Наш итальянский грузовик с топливом постоянно отставал, поэтому пришлось оставить его в массерии Альфонсо, где мы устроили небольшой склад. Оттуда по узким дорожкам под покровом ночи мы продвигались дальше в горы, а днем отдыхали; на протяжении всего пути мы закладывали небольшие схроны с топливом – на будущее. Таким образом мы достигли предместий Бовино, в ста сорока пяти километрах к северо-западу от Бари и всего в пятнадцати от Фоджи. С гор открывался прекрасный вид на главную немецкую рокадную дорогу от Фоджи до Салерно, которая вилась по долине у нас под ногами. В ближайшей деревне я нашел работающий телефон. Крестьяне с радостью нам помогли: среди них глубоко укоренились древние традиции заговоров, разбойного промысла и тайных обществ, поэтому мои шпионские планы они с удовольствием поддержали. На протяжении столетий ими помыкали синьоры и церковь, так что они привыкли держаться вместе и молчаливо противостоять угнетателям. Массы крестьян, с одной стороны, и синьоры с их немногочисленными приспешниками из среднего класса – с другой, жили в двух разных мирах и так редко контактировали друг с другом, будто у них и не было общей страны. Поэтому и получилось, что о нашем присутствии знали тысячи крестьян (многие из них активно мне помогали), но до немцев и местной аристократии не доходило даже слухов. В простой картине мира селян синьоры и их приказчики, священники и адвокаты, немецкое командование и их собственное правительство принадлежали к классу людей, которым нельзя доверять. Более того, крестьяне считали их природными врагами – слишком сильными, чтобы открыто выступить против них, но тайком над синьорами можно сыграть злую шутку. Никакой личной ненависти к немецким солдатам они не испытывали. Возможно, крестьяне даже стали бы им помогать, если бы те пришли с миром, поскольку глобальные причины войны их абсолютно не интересовали. Из-за нищеты и невежества они не знали ничего, кроме своей голодной деревенской жизни и бессердечных хозяев, а за пределами этого знакомого круга лежал мрачный и враждебный внешний мир.
Мне не пришлось прикладывать усилий, чтобы подружиться с ними, – эти добрые люди и правда мне нравились. Несмотря на наш бесшабашный нрав и уверенное поведение, они все равно нас жалели: в самом деле, разве не были мы бедными солдатами, оторванными от своих семей, чтобы сражаться на жестокой войне? Они старались скрасить наше существование едой и гостеприимством. Кроме того, я тоже недолюбливал местное дворянство, одновременно раболепное и высокомерное, свято верившее, что их положение делает нас одной семьей, сближает их со мной. Войну и гнусные выходки негодяев, которым они помогли прийти к власти и от которых теперь бесстыже отвернулись, они расценивали как мелкие недоразумения, о которых не стоит и упоминать в кругу джентльменов. Циничные трусы, тщеславные, эгоистичные и никчемные, они еще имели наглость набиваться ко мне в друзья!
