Мы остановились возле кладбища. На ровном пустом участке устроились на ночлег. Я вытянулся в спальнике – тело Кэмерона лежало рядом – и проснулся на рассвете, сжимая его холодную руку. Весь в белом пуху, я поднялся: спальник изрешетило пулями, когда нас обстреляли на дороге, а он лежал свернутым сзади. Двадцать пуль или даже больше попали в мою машину, и все они, так уж получилось, прошли мимо меня, а одна из них угодила в Кэмерона, сидевшего с другой стороны. Его убила пуля, предназначенная мне – тому, кто привел нас в засаду. Любезная жена могильщика заштопала мой мешок, пока ее муж рыл могилу моему другу. Он предложил мне выбрать место, показав лучший участок любимого кладбища, на склоне с видом на живописные холмы. Я прошелся между рядов надгробий, разглядывая их. В часовне лежало еще одно тело, приготовленное к погребению. Вернувшись к могильщику, я застал его за изготовлением деревянного креста. Он спросил, какую сделать надпись. Я сказал, какие слова должны быть на надгробии, а потом мы немного поговорили.
– Я видел, у вас там еще один покойник.
– Да, это мой сын, синьор. Он был с партизанами. Немцы убили его вчера утром.
Он больше ничего не сказал, а я молчал, удивляясь смирению этих людей, которые позаботились о нашем убитом, ни словом не обмолвившись о своей куда более горькой утрате.
Гроб для Кэмерона делать не стали, хоть могильщик и предлагал. Солдата следует хоронить, просто завернув в одеяло и уложив в землю, на которой он погиб. Так мы и опустили Джока в могилу, вокруг встали наши бойцы и отряд партизан. Я прочел короткую молитву и сказал:
– Хотел бы и я погибнуть, как Джок: быстрая смерть под открытым небом, без мучений и слез, среди друзей, с которыми так долго сражался плечом к плечу. Что ж, продолжим наше дело.
– Аминь, – добавил Сандерс, и мы зарыли могилу.
Я отправил патрули Риквуда и Рив-Уокера по отдельности разведать броды через Кьенти, а сам с «Блицем» двинулся на запад – искать проход через горный хребет в полтора километра высотой, тянувшийся с юга на север слева от нас. У партизан ходили слухи об отряде, который действует в горной долине по ту сторону хребта, но дороги туда они не знали. В этой части Апеннин до сих пор почти нет сообщения между долинами, где небольшие коммуны живут без всяких контактов с внешним миром.
Ближе к вечеру я нашел долину, которая, судя по виду, могла привести к перевалу. Однако я слишком припозднился, чтобы исследовать ее; пришлось вернуться в лагерь. Патруль «S» во главе с Рив-Уокером уже был на месте. Они обследовали несколько бродов, но те были слишком хорошо укреплены, чтобы пытаться их преодолеть. Позже вернулся патруль «R»: они попали в переделку, и Риквуд получил сквозное ранение в живот. Наши минимальные познания в практической хирургии оказались бесполезны: его перевязали, ввели морфий, сколько осмелились, уложили на носилки и отвезли к деревенскому врачу, который без особой надежды посоветовал везти раненого в больницу в Сарнано. Доктор сказал, что если пациента не прооперировать в ближайшие два часа, то ему конец.
Морфий не спасал от нестерпимой боли: порой Риквуд усмехался и шутил, но по большей части стискивал зубы, чтобы не кричать. Больница находилась в полуразрушенном здании, а ее штат состоял всего из одного человека. Всем заправлял понурый хирург, он же терапевт, он же акушер с сицилийским акцентом. Ему помогали три монахини, одна из них выполняла также роль анестезиолога и операционной сестры. Я дал доктору немного эфира и сульфаниламида, так как у него не было никаких лекарств. Нам пришлось ждать три мучительных часа, пока доктор, судя по доносившимся до меня звукам, принимал роды. Наконец в испачканном черном халате он вышел к нам и сразу увез Риквуда в операционную. Операция длилась два часа: пришлось вскрыть живот от пупа до лобка и зашить восемнадцать разрывов кишечника. Когда все закончилось, доктор сказал, что только через три дня сможет оценить шансы пациента на выживание. Он говорил так неуверенно, что я потерял надежду. Доктор отказался от платы, но принял кое-какие лекарства, несколько мотков бинта и немного чая для пациентов – все, чем я мог поделиться.
– В моем положении человек мало чем может помочь, – вздохнул он и добавил: – Не волнуйтесь: если, пока вас не будет, придут немцы, я его не выдам.
Его хмурое лицо растянулось в вымученной улыбке.
Я доверил Риквуда (под присмотром Ричеса) заботам этого невеселого старика, уверенный, что в живых капитана уже не увижу. Однако Риквуд поправился, и наши хирурги, когда он попал к ним в руки, сказали, что операция была проведена блестяще. Позже выяснилось, что понурый деревенский врач – словно в сказке – оказался известным хирургом и бывшим университетским профессором из Палермо, которого фашистское правительство сослало в горную глухомань.
