Для вождя партизан Ферри вел себя крайне гуманно. Его люди, попав в руки немцам, могли рассчитывать в лучшем случае на быструю смерть, а он захваченных пленных держал в пещере высоко в горах. В основном это были не слишком воинственные австрийцы. С ними гуманно обращались, их хорошо кормили, а потому они даже не помышляли о побеге. Однако среди них нашлось и двое сержантов, фанатичных нацистов, которых я решил использовать для реализации одного дерзкого замысла. С первым ничего не вышло: перед товарищами он произносил пламенные речи, но сам возможностью бежать, когда она специально была ему предоставлена, пренебрег. А вот второй угодил в мою ловушку. Когда стемнело, его привели для допроса в помещение, которое изображало мой кабинет (настоящий штаб я предпочитал размещать под открытым небом). Пока мы говорили по-английски, вошли двое наших связистов и принялись обозначать расположение подразделений на карте якобы по оперативной сводке, только что полученной из штаба 8-й армии. Когда они закончили, на карте был изображен глубокий клин наших позиций от побережья вглубь полуострова вдоль линии, находящейся далеко в тылу наших немецких друзей. Связисты ушли, а меня, как было условлено раньше, вызвали по какому-то вопросу. Немец остался в комнате наедине с картой под охраной партизанского караула. Я вернулся через десять минут. Не добившись от этого упрямого клиента никакой информации, я сделал вид, что разозлился, и сообщил ему, что завтра перевезу его через горный хребет в британский штаб, где разговорят кого угодно. Затем пленного вывели и заперли на ночь в комнате этажом ниже. Там он обнаружил, что через узкое окошко можно выбраться наружу, и ночью сбежал. Ранним утром на партизанском посту через реку Кьенти услышали, что кто-то прыгнул в воду. Несмотря на плотный, но намеренно хаотичный огонь, ему удалось перебраться на противоположный берег и скрыться в лесу.
Пока мы разыгрывали спектакли, Боб Юнни с четырьмя своими людьми занимался гораздо более сложным делом в долине Тенны. Они прятались за кустами, в стогах, в зарослях кукурузы, в самой гуще отступающей немецкой армии и подмечали все, что происходит на двух дорогах, пересекающих реку. Противник, опасаясь ударов с воздуха, днем не высовывался, но, как бы старательно он ни маскировал свои позиции, наши самолеты, которые Боб направлял по радио, казалось, всегда знали, где сбросить бомбы и какой перелесок обстрелять из пулеметов. Когда наши войска были уже близко, Боб сосредоточился на спасении мостов. Собрав горстку нерешительных местных партизан и каким-то образом их воодушевив, он атаковал немецких саперов, которые как раз минировали мост, отогнал их прочь, а потом удерживал мост, пока по нему не прошли передовые польские броневики. Тогда Боб посадил свой отряд в захваченную немецкую машину и поспешил к месту встречи у подножия хребта, где я его ждал. Не помню, чтобы я хоть как-то похвалил его при встрече, поскольку у нас такого обычая не водилось, но, увидев, как он вылезает из машины – исхудавший, осунувшийся, с темным обветренным лицом, – а следом Оуэн, Слоун, О’Нил и Джино, я испытал облегчение и гордость, выразить которые так и не решился. Кажется, я сказал что-то вроде: «Идемте, доходяги вы чертовы, пропустим по стаканчику», – и мы молча прошествовали в деревенскую тратторию.
После обеда мы разговорились. Из всех своих достижений Боб и его люди сильнее всего гордились тем, как они хитростью заставили немецкого сержанта не только добыть для их радиостанции новые батареи взамен севших, но и дотащить их до тайного лагеря, где немца и взяли в плен. Провести противника у нас всегда считалось законным поводом для хвастовства. О пережитых опасностях и сражениях бойцы почти ничего не говорили – да, думаю, и не помнили.
Я дал им ночь, чтобы отдохнуть, а утром мы перевалили на другую сторону хребта. Перспектива вновь оказаться среди друзей и, как положено, сражаться на джипах, а не таиться по канавам помогла справиться с усталостью. А вот у сержанта Кертиса, который пришел вместе со мной встречать своего командира, неожиданно проявились признаки переутомления. На перевале он сообщил мне о подозрительном транспорте на холме в шестистах метрах под нами. Я поднес к глазам бинокль.
– По-моему, это телега с сеном, – сказал я.
– Мне кажется, это замаскированная бронемашина.
– Да вроде телега. – Я взглянул еще раз. – Но даже если это бронемашина, мы ничего с ней поделать не можем. Идем.
Через секунду он опять остановился, и в его взгляде промелькнуло что-то странное.
– Думаю, это все-таки броневик. Может быть, нам лучше не идти по гребню?
