Днем в шатре мы перемежали сессии переговоров с перерывами на сон, а с наступлением темноты отправлялись дальше. Спустя пять или шесть дней такого режима и встреч с малозначительными персонажами мы прибыли в Каф-Херву к шейху Али ибн Хамиду аль-Обейди. Я узнал про него четыре месяца назад еще в Дерне и понял, что среди обейдат это самый влиятельный человек. Высокий сухопарый мужчина лет пятидесяти: жестикуляция мягкая, голос вкрадчивый – нежные интонации скрадывают внутренний огонь, – острый ум, природная властность и знание западного мира. Мастер интриги и окольных троп, он фактически руководил обейдат, хотя номинальным вождем племени был старый шейх Абдул Кадир ибн Бридан, которому уже перевалило за восемьдесят. До войны (нашей войны) Али ибн Хамид сумел заключить мир с итальянскими захватчиками и жил в относительной роскоши в Дерне, а несколько месяцев в году проводил в другом своем особняке в египетской Александрии.
Несмотря на то что его собственный сын с началом нынешней войны открыто присоединился к британцам в Египте, став офицером Ливийской арабской армии, шейх Али, искусно лицемеря, сохранил хорошие отношения с итальянцами, убедив их, что лишь его влияние удерживает от вооруженного восстания не только обейдат, но и все остальные племена Джебеля. Итальянцы ничего в этом не понимали и хорошо помнили, как жестко им сопротивлялись сенусси на протяжении девятнадцати лет, так что клюнули на этот арабский блеф. Немцы на правах старших товарищей сосредоточили в своих руках все сугубо военные дела, но в том, что касается поддержания порядка в тылу, полагались на своих бестолковых союзников. Эти обязанности итальянцы выполняли в истерически непоследовательной манере, одновременно пытаясь угрожать арабам и умилостивить их.
Али ибн Хамид, играя на этих противоречиях, успешно поддерживал хрупкий баланс. Его шпионы присутствовали везде, он получал данные прямо с военных советов противника. А ленивых и слабо информированных итальянцев еще больше путали их платные осведомители, среди которых хватало двойных агентов. Али ибн Хамид воевал с итальянцами всю свою жизнь, и он их ненавидел. К британцам он особых симпатий тоже не испытывал, но хотел, чтобы мы освободили его страну. После победы он собирался занять достаточно влиятельное положение среди победителей, рассчитывая, что их благосклонность поможет ему встать на место старого Абдул Кадира ибн Бридана, когда тот умрет. К немцам он не испытывал никаких чувств, хотя, как многие арабы, уважал их, как воин уважает других воинов. Арабская поговорка гласила: «Итальянцы – псы, германцы – люди».
Во избежание любых подозрений со стороны итальянцев Али ибн Хамид был крайне осторожен и вместе с семьей и близкими жил тогда не в шатрах, а в пещерах Каф-Херва, расположенных в глубоком и труднодоступном вади, которое тем не менее находилось километрах в пяти от Аква-Вивы, итальянского блокпоста на главном шоссе. Сначала я предложил ему встретиться в безопасном месте, подальше от дома, но через посланника он ответил, что для знакомства хотел бы принять меня в гостях и пошлет человека, который встретит меня у руин форта Каср-Умм-аль-Фейн следующей ночью.
Также он сообщал, что владеет египетским диалектом и мы сможем обойтись без переводчика. Как я понимал, это было сказано не из соображений о моем тогда еще довольно слабом знании ливийского арабского. Таким образом он давал понять нежелательность присутствия при нашем разговоре Саада Али Рахумы, поскольку мой лейтенант вызывал у него лишь презрение и казался ему прохиндеем, солдатом, может быть, и хорошим, но человеком слишком тщеславным и принадлежащим к слишком незначительному племени, чтобы чуть ли не на равных говорить с шейхом обейдат.
