Мухаммед аль-Обейди выглядел довольно задумчивым, словно сосредоточенным на какой-то очень сложной мысли. Этот серьезный немногословный мужчина с угрюмым лицом, даже когда чему-то искренне радовался, позволял себе лишь тень улыбки. Старый солдат, он всю жизнь провел, сражаясь с итальянцами, и познал достоинства как долгого выжидания, так и молниеносного удара. Он понравился мне с первого взгляда.
Наш разговор шел так:
– Ты знаешь, где склад?
– Да.
– Ты сам его видел?
– Я был там.
– Откуда ты знаешь, что там топливо?
– Я видел черные бочки.
– Сколько там бочек?
– Я не знаю.
– Тысяча будет?
– Больше, – прикинул он в уме.
– Две тысячи?
– Не знаю.
– Когда заложили этот склад?
– Зимой, когда итальянцы вернулись после британского отступления.
– С тех пор им пользовались?
– Нет.
– Где находится склад?
– На окраине Аль-Куббы, с востока. К югу от дороги.
– Далеко от домов?
– Не знаю. Близко.
– Со склада можно разглядеть дома?
– Форт видно.
– Там есть охрана?
– Нет, есть проволочная ограда.
– А какие-то войска есть по соседству?
– К северу от дороги есть палаточный лагерь. В деревне – мастерские, в которых итальянцы ремонтируют свои грузовики, и склад, где они получают свои пайки. Ночью туда заезжают грузовики и останавливаются в гараже.
(В то время Аль-Кубба была промежуточным постом на главной линии немецких коммуникаций.)
– Склад видно с воздуха?
– Я не знаю.
– Бочки чем-то укрыты?
– Нет. Но там есть деревья и всё поросло чертополохом.
– Ты сможешь проводить меня до склада?
– Мы можем пролезть внутрь, под проволокой. Это несложно.
– Даже в моей форме?
– Даже в форме.
Мухаммед аль-Обейди нравился мне все больше. Он говорил четко и по делу. Я был уверен, что он не преувеличивает. Если там действительно находится больше тысячи двухсотлитровых бочек горючего и я сумею их взорвать в нужный момент, очевидно, у нас получится обеспечить врагу немного «паники и уныния».
Я сообщил Чепмэну, что следующим же утром отправлюсь в Аль-Куббу с Шевалье и одним из моих арабов, а также попросил его собрать и держать в состоянии готовности группу подрывников из трех арабов под командованием Шортена. Тот пока находился на складе в вади Герна, но должен был вернуться через два дня.
Этой же ночью я получил радиограмму. Она гласила: «СЕЙТЕ ПАНИКУ И УНЫНИЕ». Время пришло. Наверное, 8-я армия готовит наступление, подумал я. По-моему, это было 18 мая 1942 года. А 19‐го к вечеру мы с Шевалье, Мухаммедом аль-Обейди и одним из моих арабов покинули Ар-Ртайм. Мы рассчитывали пересечь Мартубский обход в два часа ночи и достичь Сиди-ибн-Хальфайи до рассвета. Когда мы прибыли туда, Мухаммед аль-Обейди подвел нас к огромной пересохшей цистерне, вытесанной древними римлянами прямо на горном уступе. Лошадей мы отправили пастись, а сами устроились выпить чаю и отдохнуть в этой «трехкомнатной» цистерне, которая на ближайшую неделю станет нам домом.
На рассвете я осторожно подобрался к западному краю нашего уступа. В нескольких метрах от входа в нашу цистерну скала отвесно обрывалась почти на сто метров вниз, к вади. Слева почти в километре от меня на противоположном берегу виднелся итальянский склад боеприпасов, где загружались грузовики, а еще левее – участок Мартубского обхода, на котором уже поднимали пыль ежедневные автоколонны. Справа открывалась широкая панорама, а на горизонте в десяти километрах отсюда среди холмов за Аль-Куббой высился претенциозный монумент, установленный итальянцами. В течение дня мы с Шевалье сменялись: один спал, а другой в бинокль наблюдал за складом боеприпасов.
Он показался мне неплохой альтернативой на случай, если с топливным хранилищем у Аль-Куббы что-то не сложится, и я попросил Шевалье провести разведку, подобравшись поближе под покровом ночи вместе с нашим ливийским солдатом. Сам я с Мухаммедом аль-Обейди собирался отправиться к Аль-Куббе.
