Мы выехали сразу после заката – и, как оказалось, поторопились. Нас очень раздражал повсеместный собачий лай, а те арабские шатры, где еще не улеглись, приходилось обходить стороной. Не стоило попадаться кому-либо на глаза так близко к важному объекту противника. Однако остаться незамеченными не удалось, поэтому, когда прямо на нас выехал всадник, нашим единственным выходом было остановиться и поприветствовать его, поскольку любая другая реакция вызвала бы подозрение. Мухаммед аль-Обейди, изменив своей привычной молчаливости, завязал беседу с этим арабом, возвращавшимся из Аль-Куббы к своему шатру. Я же, пробормотав что-то невнятное, предпочел скрыться в темноте. До меня донеслось, как Мухаммед аль-Обейди объяснял мое неприветливое поведение тем, что я, богатый купец из оазиса Джалу, направляюсь в Дерну, а сейчас голоден и сердит из-за того, что он, мой проводник Мухаммед, оплошал и сбился с пути. Я сомневался, что в такое кто-то поверит, но всадник внимательно все выслушал и искренне посочувствовал незадачливому проводнику. Он пригласил нас обоих в свой шатер, обещая сытный ужин, но мой спутник сумел вежливо отвергнуть предложение и с мрачной ухмылкой вернулся ко мне. Важно понимать, что в этом приключении вовсе не я, а именно Мухаммед аль-Обейди рисковал жизнью. Мне в худшем случае грозил почетный плен, а мой друг имел все шансы оказаться подвешенным за челюсть на железном крюке. Именно таким гуманным способом итальянцы расправлялись с непокорными арабами.
Чуть позже мы спешились у шатра брата Мухаммеда аль-Обейди и, оставив там лошадей, через десять минут добрались до склада.
Окруженный примитивным забором из трех витков колючей проволоки, он занимал около четырех гектаров земли, поросшей высоким сухим чертополохом с редкими вкраплениями деревьев. Бочки с топливом беспорядочно распределялись партиями по двадцать пять – тридцать штук, но даже в безлунную ночь разглядеть их не составляло труда. Два часа я ходил возле забора, производя подсчеты и запоминая ориентиры. Всего у меня получилось девяносто шесть партий в среднем по двадцать семь бочек в каждой, то есть порядка четырехсот тонн топлива. Результат приятно удивил. Я задумался, нет ли в расчетах ошибки. Кроме пары исключений все бочки, которые я попытался поднять, были полными. С помощью прихваченного с собой инструмента я выкрутил несколько пробок и убедился, что в них находится топливо. Мухаммед аль-Обейди сослужил мне добрую службу.
С одной стороны к складу вел проселок, который через пятьсот метров сливался с основной дорогой. Перелезая обратно через проволоку, я заметил отблески огней Аль-Куббы, но сам городок скрывался за небольшим холмом.
Еще до рассвета мы вернулись в цистерну у Сиди-ибн-Хальфайи. Шевалье и его ливиец уже ждали нас там. В темноте они не нашли склад боеприпасов и вернулись ни с чем. Я очень разозлился, поскольку перед ними стояла очень простая задача – пройти меньше километра. Шевалье винить не следовало, так как он не имел нужного опыта, но вот у ливийца, как мне казалось, никаких затруднений не должно было возникнуть. За день он вполне мог наметить маршрут – с вершины нашей скалы просматривался каждый шаг. Я ничего не сказал, но про себя отметил глупость и малодушие этого солдата, чтобы никогда больше не привлекать его к работе такого рода. Однако, в сущности, провал в этом вопросе ничего не значил: теперь меня гораздо сильнее увлекла перспектива устроить диверсию на топливном складе под Аль-Куббой.
Я отправил Чепмэну записку с просьбой послать ко мне подрывников, взрывчатку и необходимые принадлежности. Также я описал ему размеры и устройство склада, а еще набросал предположительную схему установки зарядов. Никаких проблем с доставкой материалов не намечалось, в этих вопросах мы прекрасно понимали друг друга.
Дождавшись темноты, я отправил ливийца с письмом. Напоследок я сказал ему, что, хотя он и не нашел оружейный склад в километре отсюда, мне доподлинно известно, что проехать в темноте двадцать пять километров и добраться до Ар-Ртайма он в состоянии. Если он благополучно доберется туда до рассвета, вручит депешу и приведет обратно людей, которых Чепмэн поручит его заботам, его прошлое фиаско будет навсегда забыто. Он понял намек, кивнул (как мне показалось, с облегчением) и отправился в путь. Оставалось надеяться, что для столь ненадежного инструмента я нашел наилучшее применение.
С этого момента и до прибытия команды подрывников передо мной больше не стояло никаких задач, поэтому я погрузился в сладостное безделье. Я спал по шестнадцать часов в день, ел, а остальное время лежал на солнце и наблюдал за парящими в небе ястребами. Шевалье нервничал, скучал и хотел развлечься игрой в крестики-нолики. Чувствовалось, что он переживает из-за своего чересчур богатого воображения. Мне бы следовало его успокоить и отвлечь от предстоящего мероприятия, но было слишком лень. Я временно покинул мир войны и возвращаться в него пока не собирался. Если я тогда подвел Шевалье, надеюсь, он меня уже простил.
