Остаток пути прошел прекрасно, я развлекал себя такой игрой мысли: «Все эти люди вокруг – военнопленные. А ты – начальник их лагеря. Только притворяешься, что их не видишь, чтобы беднягам не приходилось тебе салютовать каждую минуту». Так, напустив мрачный и отстраненный вид, я добрался до больницы. Она стояла на низкой скале с видом на море. На закрытой территории у обрыва рядами плотно теснились палатки. Прогулявшись туда-сюда по пляжу, я ненадолго отвлекся на созерцание крайне живописного заката, но все же краем глаза поглядывал на красные скалы наверху. Вскоре я нашел то, что искал: три расщелины, по которым можно было спуститься на пляж. Колючая проволока выполняла скорее декоративную функцию. Видимо, лагерь обустраивали в спешке и посчитали, что скала сама по себе является непреодолимой преградой.
Солнце опустилось в море за Рас-бу-Аза. Я подождал еще немного и затем, в наступавшей темноте, снова прошел по центральной улице Дерны. На этот раз я чувствовал себя счастливым: сделал все, что запланировал, и спокойно направлялся домой, размышляя о проделанной за день работе. Приступ малодушия, сковавший меня три часа назад, пришел из далекой юности, времен учебы, но теперь я был мастером своего дела. Мои недавние страхи сейчас казались жалкими и несерьезными. Ко мне пришло понимание, что бояться вообще нечего. Если меня задержат, то я просто окажусь в одном из своих лагерей (ведь меня, скорее всего примут за беглого военнопленного), воспользуюсь одним из собственных планов побега и выберусь оттуда следующей же ночью.
Вновь обретенное мужество крепло. Страх легко преодолеть, усвоив простой урок: ничего хуже, чем смерть, случиться не может. А перспектива смерти, хотя порой и досадная, большинство из нас не так и ужасает. Когда этот шаг сделан, связь между опасностью и страхом разрывается и бороться с желанием сбежать становится легко. И если человек не сбежал один раз, то потом будет уже меньше подвержен страху, а в будущем сумеет подходить к самому краю бездны ужаса и возвращаться оттуда несломленным. Страх ничем не хуже, чем приступ кишечных колик: когда он приходит, становится очень неприятно, но чем меньше напрягаешься, тем проще его перенести. Однако если человек однажды сдрейфил, не исключено, что свое мужество он не вернет никогда.
Конечно, встречаются люди слишком глупые и лишенные воображения, чтобы испытывать страх в принципе: множество таких героев попадает в армию. А еще есть те, кто будто наслаждается тем, что трясется от страха, – для них лечения нет, таких нужно просто отправлять домой.
Есть и другой страх, страх неудачи, справиться с которым лично мне гораздо сложнее. Он коварно принимает форму иррационального предубеждения, что если ты однажды потерпишь неудачу, то больше никогда не добьешься успеха. Поэтому я всегда невероятно тщательно готовлюсь к любому своему начинанию, а если вдруг что-то идет не так, мне тяжело сразу прислушаться к голосу разума и признать неизбежное.
Однако этот день в Дерне выдался во всех смыслах удачным, и я шел назад с легким сердцем. Возле немецкого штаба я заметил Али, который, видимо, большую часть времени тенью следовал за мной. Я подал незаметный знак, что узнал его, и он пошел вперед, увлекая меня в темноту узкого переулка. Там из мрачной подворотни меня окликнул торопливый шепот: Али и его друзья уже поджидали меня в компании старого осла. Я сел верхом, меня тут же замотали в джерд, и мы тронулись. На некоторое время я утратил контроль над своей судьбой и, трясясь в седле, задумался над инструкцией, которую хотел написать для пленных.
После подъема на плоскогорье мы направились к шатру одного из друзей Али, где из-за моего приезда царил переполох. Две улыбчивые девицы, чьи высокие крепкие груди мелькали в разрезах широких рукавов, когда они поднимали руки, с дружелюбным смехом сновали туда-сюда, принося ковры, подушки, воду, мыло и наконец большие кружки лебена. Мы весело болтали, слегка взволнованные и довольные обществом друг друга. Честно говоря, не припоминаю более приятного и веселого возвращения домой. Правда, за последние четыре дня я спал не больше шести часов и поэтому чувствовал себя немного вялым, но все равно, не обращая внимания на усталость, наслаждался вечеринкой и предвкушал долгий ночной сон. Забота моих друзей растрогала меня до глубины души: они наблюдали за моими перемещениями в большой тревоге, а теперь, испытав облегчение, хотели этим домашним праздником продемонстрировать всю радость по поводу моего благополучного возвращения. Не считая Омара, который был из обейдат, все остальные относились к племени барази, ни одного из них я не видел до вчерашней встречи в Аль-Фтайа. Эти барази предоставляли своим женщинам больше свободы, чем любые другие арабы, которых я встречал. Возможно, именно этому обстоятельству барази обязаны своей жизнерадостностью, которая бросается в глаза даже на фоне других сенусси, общительных по природе. А вот египтяне, которые живут практически отдельно от своих женщин, очень угрюмы и никогда не снизойдут даже до улыбки.
