Прежде для поддержания боевого настроя мне приходилось полагаться на усердно культивируемое упоение опасностью. Приятное волнение от ее близости помогало забыть о физической угрозе, но какой-то глубинный страх все равно оставался; я неизменно радовался бою, но нередко томился в ночных дозорах, когда никакого азарта не испытываешь. Джейк наслаждался опасностью, как и я, но обладал хладнокровием, которое придавало ему больше сил; своим бесстрастным сознанием он спокойно оценивал угрозу, но ни перспектива гибели, ни вероятность провала операции не могли поколебать его невозмутимость. В тот миг, когда я увидел, как Джейк улыбается несущемуся на него самолету, секрет его силы открылся мне – и с тех пор всегда оставался со мной.
В удивительном умиротворении я вернулся к чтению. Через несколько мгновений вокруг нас взорвались фонтанчики песка. Самолет стрелял по нам, но не попал. Мы, не отрываясь от книг, ожидали нового захода, но его не последовало. То ли пилот утратил к нам интерес, то ли не сумел снова отыскать наши деревья среди однообразного пейзажа.
Справа каменистая пустыня с чахлой растительностью чуть заметно поднималась: до тонкой акации в ста метрах от меня, а потом – до следующей, а потом – до акации побольше, под которой прятался один из наших грузовиков; дальше местность уходила вниз и не просматривалась. Самолеты показались вновь и пошли в атаку на грузовик. Кто-то из наших (с такого расстояния я не понял, кто именно) выбрался из-под него, вскочил на ноги и метнулся вверх по склону. Самолеты открыли огонь, боец упал и исчез из виду. После того как они улетели дальше, он так и не поднялся. Изонсмит отложил книгу и привстал. «Ничего, я схожу», – остановил я его. Он кивнул и опустился на место. Пока угроза с неба временно миновала, я быстрым шагом направился к первой акации. Едва я успел проделать половину пути, снова, на высоте не больше тридцати метров, появился самолет. Я видел, как пилот в шлеме и очках выглядывает из открытой кабины. Он тоже меня заметил, дал две очереди и пролетел дальше. Я поднялся и бросился бежать. С противоположной стороны приближался второй итальянский самолет. Добравшись до дерева, я присел на корточки под ним, прижавшись головой к основанию ствола. Дерево было тонким, не более пятнадцати сантиметров в диаметре, а я казался себе огромным, как дом. Поза моя была такой нелепой, что я глупо расхохотался. Повернув голову вбок, я увидел самолет, который пикировал и плевался в меня огнем. Пули пролетели мимо, я встал на ноги, помахал пилоту рукой и метнулся, что твой заяц, к следующему дереву. Первый самолет появился слева, но тоже не попал в меня, так что я достиг второго укрытия без дырок в шкуре. Там мне пришлось сидеть довольно долго: летчики, закладывая крутые виражи, заходили то слева, то справа, так что я едва успевал переползти с одной стороны дерева на другую. После каждого их промаха я махал им рукой. Дурацкое поведение, но невозможно было всерьез воспринимать столь несуразную ситуацию: два боевых самолета с пулеметами и ревущими моторами гоняют меня вокруг чахлой акации. Внезапно все стихло, итальянцы улетели, без толку расстреляв весь боезапас. Ни одна из пуль, которые они так щедро расходовали, меня не зацепила. Я поднялся, с трудом переводя дыхание, и огляделся. Удивительное дело, но в пейзаже ничего не переменилось. Дым от пяти расстрелянных грузовиков все так же валил в небо; Джейк Изонсмит издалека приветственно помахал рукой; впереди виднелся наш грузовик под деревом, но бойца, на помощь которому я спешил, нигде не было. Подхватив томмиган, я взошел на гребень холма и спустился в узкий сухой вади. Боец лежал, трясясь, с закрытыми глазами и побелевшим лицом, под нависающим скалистым выступом, где вода выточила нишу высотой в полметра. Я сел на песок и заговорил с ним.
– Я цел, – ответил он. – Просто нервы. Сейчас возьму себя в руки. Тут отличное укрытие. Посиди здесь со мной.
Я внял его совету, поскольку самолеты, вновь отыскавшие грузовик над оврагом, целый час кружили в вышине. Снова и снова они с ревом проносились над вади и вели обстрел. С каждым заходом тысячи пуль вспахивали песок или щелкали по камням нашего убежища. Это нервировало. А на другой стороне вади, на склоне холма в тридцати метрах от нас, объедал кусты абсолютно равнодушный к реву и грохоту стреноженный ослик.
