Даже в туалет не отлучишься. Да и тот платный, несмотря на смрад и гадкие, липкие от нечистот стены. Ерке мутило непрестанно. Пустой желудок ныл. О том, кто внутри нее уже настойчиво сучит ножками, она думала отстраненно, как о ком-то уже не имеющем к ней никакого отношения. Вечером, когда надо было все опять собрать и уложить в коробки, голова совсем не соображала. От несмолкаемого гула базара, от перепалок между соседями, от переполненного мочевого пузыря.
Изо дня в день тетя Катя внушала ей, что ребенка придется отдать.
– В приличную семью, к богачам каким-нибудь, я все устрою. Сама подумай: что ты ему можешь дать? И подумай о матери, о братьях. Никто за них своих дочерей не выдаст. Молодая, выучишься, профессию получишь, встретишь нормального казаха. А с прицепом кто тебя возьмет? Устрою тебя в колледж, а потом возьму к себе главбухом. Открою торговый центр, будешь всеми командовать, – тетя Катя врала вдохновенно, и сама уже верила, что так все и будет.
Ерке слушала, потупив глаза.
В один из майских дней тетя Катя против обыкновения не поехала за товаром, а встала поторговать рядом с Ерке. Комментировала проходящих покупательниц.
– О, каншаимки явились…
Каншаимками на базаре называли приехавших из аулов женщин, задававших один и тот же вопрос – Қанша[135]? – и ничего не покупавших.
Тетя Катя громко продолжала:
– Дуры косоротые, сейчас рассады накупят помидорной, отвезут в аул и так и не высадят. Знаю я их…
Одна из каншаимок подошла к прилавку, потянулась потрогать подол бархатной юбки клеш. Тетя Катя схватила пустую вешалку, лежащую на прилавке, и изо всей силы огрела покупательницу по руке:
– Куда лезешь? Тут для тебя ничего нет!
В молодости, выйдя замуж, тетя Катя отработала в ауле мужа обязательный двухлетний келинский срок и с тех пор ненавидела и презирала все, связанное с сельской жизнью.
Подошла к прилавку приличная русская женщина, вежливо попросила показать кардиган, висевший под потолком. Ерке дернулась, чтобы взять стул, но тетя Катя ее отстранила:
– Постой, я сама, сверзишься еще с пузом с высоты…
Разулась, забралась на стул, шагнула – и встала босыми, в грязных разводах, ногами на прилавок. Ерке отвела взгляд в замешательстве.
Ногти тети Кати, отросшие на три сантиметра, загнулись на пальцах грязными серыми скобами. Русская охнула, отшатнулась:
– Не надо, не беспокойтесь… – И быстро скрылась в толпе.
Тетя Катя до самого вечера посмеивалась над собой, притворно щипала себя за щеку – ұятай! – немало удивив этим Ерке. «Эта тетка тоже может смущаться, надо же, никогда бы не подумала…»
В роддоме, куда Ерке, уже истекшую околоплодными водами, доставили прямо с базара, тетя Катя развела все в своей жесткой деловой манере. Когда измученная долгими родами Ерке еще только приходила в себя, младенца унесли. Позже, уже в палате, к ней подошла врач Мадина Ертаевна, протянула длинный, полуметровой ширины лоскут сатина, велела туго забинтовать грудь и стараться не пить много жидкости. Ерке отвернулась к стенке и накрылась с головой пахнущим хлоркой одеялом…
Отец Айлин был сиротой; вырастил трех дочерей и очень переживал, что на нем род и прервется. У старших рождались одни девочки, а младшая, Айлин, была слишком занята карьерой примы-балерины в театре оперы и балета. Возрастом она подходила к той черте, когда мечтать о наследнике было уже затруднительно.
Бывшие ее высокопоставленные любовники были готовы помогать дорогой Айлин в получении званий, ролей, зарубежных гастролей, а вот жениться – нет. Вслух не говорили, но и без того было понятно. Разве может быть хорошей женой казаху сидящая на жесточайшей диете балерина, пусть она хоть трижды прима? Большому человеку, думающему о репутации, нужна супруга, способная одним мановением руки накрыть богатый казахский дастархан на пятьдесят – не меньше! – гостей.
Один из ее недолгих спонсоров, Икрам Байрамович, натягивая штаны, дал сочувственный совет:
– Айлин, деточка, найди себе мужа-француза. Или британца. Они не все жадные, как принято думать. Ездишь же на гастроли, так не зевай. Пока не сошла мода на азиаток. Не смотри на казакбаев, для балерины они не мужья. Будут попрекать в блядстве, издеваться. Торопись, пока сравнительно молода. А я за тебя радоваться буду. Ты же мне почти как дочь.
Айлин непроизвольно поежилась: «Какая гадость, какая я тебе дочь? Как тебе самому не мерзко…»
Икрам Байрамович подошел к гостиничному шкафу, заговорщицки скалясь искусственными зубами, достал большой глянцевый кофр, выудил из него нечто сияющее и пушистое и бросил сидящей на разоренной кровати обнаженной Айлин:
– Держи! Алуа заключила контракт с новой итальянской компанией, я для тебя выцепил лучший экземпляр. Нравится?
Шуба оказалась такой мягкой, такой невесомой, так ласково щекотала голую грудь… Глупо было обижаться. Пусть Икрам Байрамович и вахлак, и подлец редкостный, и сплетничают, что он жену лупит как грушу…
