Тетя Катя, выслушав сбивчивый рассказ матери, достала из кармана пачку сигарет, зажигалку. Не спрашивая разрешения, закурила. Мать услужливо подвинула к ней блюдце, смотрела умоляюще:
– Что делать, подскажи? Заставить турка жениться? Так он безработный, хулиган, готовый бандит, и семья у них плохая, старший сын из тюрем не вылезает. В школу Ерке не ходит, не пускаем. В полицию не заявляли, позора не оберешься. Иттін қызы[132] даже не призналась, что месячных нет, недавно только догадались, что беременна. Катя-жан, на тебя вся надежда! Помоги, что делать?
Мать заплакала, размазывая по лицу слезы грязным кухонным полотенцем. Ерке сидела, замерев под ледяным взглядом тети Кати.
Тетя Катя затушила сигарету, достала еще одну.
– Что делать? А что тут сделаешь… С турками родниться, конечно, не нужно. Да и отмажутся они, скажут, а как она с одного раза залетела? Значит, не один раз было… Один ведь раз было, а, Ерке? Чего молчишь? Ладно, теперь уже неважно. – Повернулась к матери, вздохнула: – В школу сходи, пусть выдадут аттестат об окончании восьмилетки. С ним потом можно в училище поступить. В Луговом директор училища – однокурсник мужа. Туда и устроим. А пока пусть на базаре мне помогает.
Тетю Катю опасались даже базарные воры. Обходили ее бутики стороной. Бутиков было пять. Когда сын уезжал за товаром в Китай, тетя Катя сама вставала к прилавку.
Она отработала медсестрой в родильном отделении двадцать пять лет, когда знакомая торговка с рынка предложила съездить с ней в Бишкек за товаром. Купили по три баула легких женских танкеток. Танкетки разлетелись за день. Тетя Катя тут же уволилась из роддома и впряглась в торговлю. Ругала себя: «Сколько возможностей упустила, пока возилась с орущими роженицами, в слизи и сукровице, за гроши…»
Она быстро сориентировалась, что выгоднее торговать верхней кожаной и меховой одеждой. Потребовались немалые вложения. Тетя Катя взяла кредит в банке, а за ним и второй, и третий… Через три года челночного снования в Бишкек и обратно стало понятно, что надо расширяться, нанять продавцов за прилавок, а самой только ездить за товаром.
Тем временем ушлые челноки уже протоптали дорожку в шоп-туры в Хоргос – туда даже виза не требовалась, лишь бы загранпаспорт был. Самые шустрые челночницы выучили китайский, оставили торговлю и занялись тем, что консультировали других челноков, не таких шустрых. Помогали выбрать выгодных оптовых поставщиков, заключать договоры, выстраивать маршруты, состыковывать рейсы. Подсказывали, в какой гостинице выгоднее поселиться, с кем из перевозчиков безопаснее работать.
Тетя Катя даже во сне пересчитывала купюры, выстраивая цифры в стройные ряды. Ее и без того жесткий характер только закалился в разборках на границе, когда в автобус входили рэкетиры, требуя положенную мзду. В азарте зарабатывания денег как-то потерялся смысл: а чего ради вся эта гонка?
Дома на кухне у тети Кати уже давно не готовили, завалив все проходы в комнатах коробками с товаром. Между схватками с конкурентами на базаре и руганью со сборщиками платы за место она мимоходом похоронила мужа, умершего от скоротечного рака. Его родственникам, спросившим, где она собирается отмечать сороковой день, отрезала: «Что его отмечать, у нас на базаре кафе сниму, туда придете».
Золовка жаловалась родным: «Перед людьми стыдно, совсем женгешка[133] от жадности берега попутала. Немудрено, что брат заболел раком желудка, – все всухомятку, никакого нормального питания, сама с детьми ест базарную стряпню».
На базаре тетя Катя вписалась в местную элиту – торговцев золотом и кожаными изделиями. Некоторые торговые семейства даже породнились, переженив детей. Устраивая свадьбы и празднуя дни рождения, приглашали на них равных «по весу». Справлять юбилей владелец обменника звал торговок золотом, кожаными изделиями, базарную администрацию. Все как везде – тең-теңи менен, тезек – кабы менен[134].
Ерке поставили в одном из пяти бутиков. То были обыкновенные, крытые кривыми железными листами вереницы железных прилавков. Стой и торгуй – наука невеликая.
Утром тетя Катя открывала склад. Ерке и пять других продавцов разбирали коробки, грузили на тачки. Следовало развесить и разложить товар. Товар тяжелый – кожаные куртки и плащи, дубленки, пальто. Пока все развесишь, расправишь, руки-ноги загудят от напряжения.
У Ерке с самого утра подкатывал комок тошноты, когда вдоль рядов начинали разносить завтрак: в больших термосах жидкий кофе и едва сладкий чай, пирожки и коржики, каши и оладьи в пластиковых судочках. Напарница Света, толстая, румяная, с аппетитом жуя чебурек, удивленно переспрашивала Ерке:
– Не хочешь? А чего? Тошнит? А я бы только жрала и жрала. Дочку носила, никакого токсикоза не было.
Продолжая жевать, с полным ртом плотоядно окликала разносчицу блюд:
– А на обед что? Котлеты? С гарниром? С подливой?
Ерке отворачивалась: любое упоминание еды превращалось в пытку.
