– Да ни за что! Карсакбая сыновья десять баранов у кого-то украли и привезли к нему, попросили подержать у себя пару дней. Он, тентек[118], согласился. А дошло дело до суда, самым виноватым выставили. Укрыбательства, дейма, орысшасын тусымбеймын…[119] Сидит теперь, дурак, а ведь ему ни один жилик от тех баранов не достался! Бекзат слезинки даже не проронила. Теперь вот какую-то каракалпачку приветила у себя, говорят, что гадалка и лечить умеет. Ауылдын келиндеры[120] как с ума посходили, передают ее из дома в дом. Кормят, поят, подарки дарят и в рот смотрят, будто там все сокровища мира…
Нуржамал вышла во двор. На крыльце как попало были свалены калоши с засохшей грязью, на заборе проветривался корпе. Судя по пыли на нем, висел не первый день. Нуржамал вздохнула – никакой радости приезжать в этот дом, вечно здесь бардак.
Самовар почти закипал, когда явилась сноха, Ерке[121]. Вот уж кому имя подобрали под стать характеру.
Ерке радостно распахнула объятия:
– Нурка, жаным, приехала!
У Нуржамал защипало в носу – никто уже сто лет не звал ее этим детским именем Нурка.
Договорились, что после чая Ерке поведет ее к Бекзат.
– Там такая келiншек гостит, упадешь.
Нуржамал усмехнулась горько: «Куда уж мне ниже падать…»
Ерке вошла в их дом самым что ни на есть трагикомическим образом. Брат Нуржамал Кайрат учился в Луговском сельхозучилище, дружил с первой красавицей курса Суюнбике. Дело шло к диплому, когда он объявил родителям, что привезет невесту.
Было договорено, что сразу после получения диплома друг подгонит машину и поедут компанией в аул.
Там уже вовсю готовились. Закупили на базаре три мешка муки, сахар, рис, флягу хлопкового масла для праздничного плова, завезли во двор арендованные столы со скамейками и набором казанов и посуды.
Ничье имя в ауле так не склоняли, как Ермекбая, хозяина тойского инвентаря. Выкупив у закрывшейся столовой десяток длинных деревянных столов, скамьи, пару больших казанов, три столитровых титана для кипячения воды и несколько сотен пиал с рюмками, он назначил цену за прокат. Готовишься праздновать той – пожалуйста, подгоняй грузовик, бери оборудование в аренду. Плата – вперед. Ермекбая полоскали всем селом – своим же сородичам за деньги сдает дармовое барахло! Аульная сплетница Турсун пустила слух, что Ермекбаю все досталось даром, брешет он, что заплатил двумя коровами. Особенно обижались родственники. Понятно, когда за деньги сдает чужакам, но брать деньги у своих родных, где такое видано? В конце концов все смирились с его званием предпринимателя, но всякий раз то старались зажилить пару легенов[122], то отказывались платить штраф за побитые пиалки и утерянные стопки. Приходила разбираться с отказниками жена Ермекбая. «Родство родством, но надо же и совесть иметь. А ну, покажите мне все легены, я наши опознаю!»
Разборки не утихали после каждого аульного тоя. В конце концов Ермекбай на каждом блюде с обратной стороны красной масляной краской намалевал опознавательный крестик. Селяне возмутились пуще прежнего: «Почему крестик, мы что, кяпыры[123]?»
Пришлось Ермекбаю замазать крестики красным кружочком и объявить, что на поминки по усопшему, чей возраст перевалил за восемьдесят, будет выдавать инвентарь бесплатно. Старики мрачно шутили: «Надо прожить подольше, чтобы детей не вводить в лишние расходы».
Нуржамал посадили шить шымылдык[124] из снятого с окна тюля. Старухи, приглашенные посоветоваться, с важным видом загибали пальцы.
– За девушкой приедут қуғыншылар[125], нужны подарки для них. На дастархан обязательно выставить сливочное масло. Не нами придумано, не нам и отменять! Чтобы жизнь у молодых была мягкая, жирная. Ауылдын кемпирлерине[126] подарите по платку.
Мать нахмурилась: «С чего бы это. Они, что ли, замуж выходят». Но промолчала. Старухи продолжали загибать пальцы:
– Следите, чтоб келiн первая порог не переступила. Плохая примета – будет вашим Кайратом всю жизнь командовать! Келiнкам-помощницам выдать каждой по свежесшитому фартуку.
Мать переспросила:
– А фартуки зачем?
Старухи назидательно пояснили:
– Есік алдында келіндер әппақ фартуктармен жүгіріп жүрсе күшті болад![127]
Крутя в соседней комнате ручку «Зингера», Нуржамал прислушивалась через приоткрытую дверь. Какой еще заң[128] выдумают старые грымзы…
В общаге училища тем временем царил предотъездный переполох. Выпускники сдавали кастелянше матрацы с убитыми подушками.
Кайрат взволнованно бегал в почтовое отделение, звонил в сельсовет, где работал отец одноклассника, спрашивал, как идет подготовка. Ему со смехом отвечали: «Эй, ты что, первый в ауле женишься? Қорықпа, у твоих навес ставят, мал союға дайын, бауырсақтар жарятся. Әкеле бер қызыңды![129]»
Суюнбике собрала в сумку все необходимое: белое платье в мелкий цветочек, пару белья. Оставшиеся вещи сложила в чемодан и задумалась, куда его девать. Там зимнее пальто, плащ, кофты, полусапожки, туфли… Везти с собой неудобно.
И тут в комнату влетела подруга: «Приехал твой брат с женой!»
