Рюкзак был плотно набит, гитара – заправлена в чехол. Оставалось натянуть кроссовки, когда на мобильный пришло сообщение от таксиста. Анара обулась, обошла квартирку. Сожалений не испытывала. В стеклянной вазе на подоконнике засыхал букет хризантем, в мойке стояла немытая кофейная чашка. Съемное жилище было точь-в-точь, как все предыдущие: минимум мебели, в спальне только кровать и тумбочка, на кухне пара тарелок, несколько бокалов, штопор и кофеварка. Анара никогда не готовила – не умела и не хотела. Питалась в ресторанах, кафе, уличных забегаловках, заказывала китайскую еду в коробочках или пиццу с доставкой.
Она спустилась по витой лестнице, закинула ключи в почтовый ящик, как и договаривалась с хозяйкой. Квартиркой владела бывшая землячка, алматинка Шолпан, некогда прилетевшая во Францию на стажировку и выскочившая замуж за фиолетового, как спелая слива, афрофранцуза Джехана. Соотечественникам Шолпан мужа не показывала, стеснялась. И матери своей наказывала не уточнять национальность зятя. Апайка[6] уклончиво отвечала совсем уж любопытным соседям и родственникам, что кюйеу бала[7] – мусульманин, а это главное.
Постоянная полубездомность с детства приучила Анару легко расставаться с вещами и с людьми. Особенно с людьми. Последний ее бойфренд, профессиональный фотограф Жак, забыв у нее гитару, свалил в свой обожаемый Тунис делать серию заказных снимков для журнала. Плоские крыши выбеленных солнцем кварталов, узкие улочки с лазоревыми стенами и уставленные терракотовыми вазонами с чахлой зеленью, шатры берберов и женщины поразительной красоты. Иногда бильдредакторы спрашивали с усмешкой, указывая на фото сидящей на ступеньках пожилой берберки со старинными браслетами на сморщенных руках:
– И это что, не постановка?
Жак с ухмылкой вкручивал в пепельницу сигарету:
– Полетели со мной! Найдем такую же старушенцию, и я посмотрю, как ты будешь ее усаживать…
С Анарой Жак расстался спустя год странного сожительства. Она не слишком печалилась, когда он улетал в очередную далекую страну, и не особо радовалась, когда возвращался. Он пытался учить ее профессии. Анара, отщелкав с десяток кадров, возвращала аппарат – неинтересно. Жак этого не понимал, утверждал, что отец только губит ее, слишком щедро снабжая деньгами. Его собственный родитель одолжил ему сумму на первый профессиональный аппарат и получил ее обратно уже с процентами.
Жак знал о ней совсем немного и сам удивлялся, почему они вместе. Анара была инфантильной, ничем не интересовалась, безответственно опустошала кредитки, покуривала травку, воровала в супермаркетах ради развлечения. Хотя было в ней что-то притягательное, манкое, непостижимое. В респектабельном квартале Парижа жила ее мать, крохотная восточная женщина с некрасивыми, похожими на пузатые бутылки, короткими ногами. Анара рассказывала о матери скупо. О ее тайном романе с женатым казахстанским коррупционером. Мать родила от него Анару, не рассчитывая стать законной супругой. Жена коррупционера угрозами заставила мужа отнять девочку… Иногда экс-любовник матери прилетал в Париж, показывал ей фото подрастающей дочери; вот она за фортепиано, вот перед елкой в костюме Пьеро и с печальным лицом…
Жак имел о Казахстане смутное представление. Приятель, журналист оппозиционной газеты, говорил, что страна насквозь коррумпирована. Это можно было понять и самому. Десятки поместий на Лазурном Берегу принадлежали казахстанским олигархам, а у фешенебельных парижских отелей были припаркованы дорогие авто сынков правящей элиты. Знакомые администраторы и швейцары гостиниц называли постояльцев «эти казахи», «эти русские». Одного такого сыночка Жаку довелось увидеть в ночном клубе. Низенький, хорошо откормленный пацан лет двадцати напился, сцепился с посетителем, и его унес на себе огромный араб, состоявший при нем кем-то вроде няньки. Анара сказала, что отец пацана – страшно влиятельный дядька, третье лицо в государстве…
Таксист-алжирец, обернувшись к мрачной пассажирке, уточнил:
– Мадам? Орли?
– Орли, Орли… Родина зовет.
И по-русски прибавила:
– Родина-уродина…
– Убирайте быстрее, пока ханым[8] не пришла!
На мраморном с электроподогревом полу просторной кухни вокруг раскрытых коробок с мясом возились две девушки. Над ними, уперев в могучие бока кулаки, нависала Анипа, экономка Саиды Исмаиловны. Увидев вошедшую хозяйку, ощерилась щербатым ртом:
– Сейчас подотрут, айттым ғой[9], чтоб постелили киленку…
– Ничего, ничего, не страшно. И не киленку, а клеенку! Калайсындар?[10] Мясо Серик привез?
