Тем не менее мы прекрасно понимаем, что в нынешней культурной атмосфере иронизировать над неким культурным феноменом значит на самом деле его оживлять, привлекать к нему внимание, высвобождать его скрытые возможности. Иронизация есть омоложение. В трилогии Бартана анахроничная, идеологически мобилизированная еврейская молодежь снова воплощает утопический проект посреди пустыни, неизвестно где. Но местонахождение Утопии – это по определению «нигде», а ее время по определению анахронично или даже ахронично. В привычном нам мире никто не призывает евреев. Если евреи пытались прийти – они делали это на свой страх и риск. И результаты обычно бывали не особенно впечатляющими. Но такой призыв может прозвучать в ином, возможном мире: ведь даже если эмпирически он никогда не был успешен, логически его успех всё же возможен. Таким образом, проект Бартана хотя и утопичен, но не фантастичен, ведь быть фантастическим значит быть логически невозможным. Как заметил в «Логико-философском трактате» Витгенштейн, мир есть совокупность фактов, – а различные миры суть комбинации различных фактов, которые в равной степени возможны, поскольку логически их существование не исключено. Витгенштейн также добавлял, что различные миры соответствуют различным чувствам и настроениям, так что мир счастливого человека непохож на мир несчастного. Мир, который выстраивает для нас Бартана, немного анахроничен и потому не лишен меланхолии – но он, по крайней мере, не так депрессивен, как наш сегодняшний мир.
Перевод с английского
Веры Акуловой
Яэль Бартана,
скриншот из фильма
«Мары/кошмары»,
2007
Павел Альтхамер,
«Common Task»,
Брюссель,
2009
Упадок Римской империи сопровождался возникновением синкретических религиозных учений, в которых совместились философия неоплатоников, иудейский и христианский гностицизм, восточные духовные учения и языческие ритуалы. Перед окончательным падением римской цивилизации противоречия между разными религиозно-философскими школами стали значить меньше, чем сходства между ними – сходства, определявшиеся их общим культурным, социальным и политическим контекстом (который находился уже на грани исчезновения). Эта историческая эпоха вспомнилась мне, когда я смотрел документацию проекта Павла Альтхамера «Common Task» (2009). В этом проекте волшебным, совершенно постмодернистским способом создается синкретическое смешение социалистической и капиталистической утопий и открывается глубинное сходство между этими двумя главными и на первый взгляд противоречащими друг другу утопиями XIX–XX веков. Открывается возможность плавного перехода от социалистической утопии к капиталистической – так, чтобы не утратить их общую утопическую основу. Этот переход, конечно, отсылает к переходу Польши от социалистической реальности к капиталистической. Но изменить реальность гораздо проще, чем изменить мечту. «Common Task» пытается осветить путь для этого гораздо более тяжелого перехода, и с этой целью он прокладывает мост между социалистической и капиталистической утопической мечтой.
Социалистический компонент проекта более-менее очевиден. Группа людей – в основном это соседи Альтхамера из Бродно (небогатого варшавского района) – одетые в одинаковые золотистые комбинезоны, похожие на скафандры космонавтов, путешествуют по разным точкам Земли (сначала Брюссель, потом Бразилия, Мюнхен и Мали) и там гуляют, осматривают достопримечательности, попутно удивляя местных жителей[66]. Группа очевидно представляет собой «золотое человечество», прибывшее из постсоциалистической Польши на капиталистический Запад, чтобы провозгласить равенство всех своих членов[67]. В то же время коммунистическое человечество представлено здесь в виде туристской группы, которой любопытны чудеса и Запада, и незападных культур. Даже если «золотая группа» одета в рабочую одежду, никто из ее членов не работает. Все они наслаждаются свободным временем.