Частный доктор полностью

Валкий армейский автобус, подвывая и жалуясь мотором всему миру на свою загнанную старость, тащился по жаркой, выжженной солнцем до белизны проселочной дороге, возвращая Лешу Романова со товарищи из очередного милуима[32] на гражданку И плевать, что кондиционер в автобусе не работает и белый мелкий песок сушит горло и скрипит на зубах, плевать! Через десять минут — база, еще полчаса — сдать оружие и все армейское барахло, расписаться в журнале. И — прости-прощай, ЦАХАЛ[33], до следующего года!

Автобус качался на кочках, публика рассказывала анекдоты, материлась, орала разную чепуху хриплыми, сорванными в попытках перекричать друг друга голосами.

Романов усмехнулся сам себе — не подумайте, что автобус заполнили молодые солдатики срочной службы, нет! Все — пузатые, лысоватые, а то и откровенно лысые дядьки. Убеленные, можно сказать, сединами отцы семейств. А по поведению — молокососы! Нет, правильно говорят: разница между мальчиком и мужчиной в цене их игрушек…

Телефон? Телефон. Жарко, потно, трясет… Хрен с ним, пусть звонит, кому надо — тот дозвонится, лень руку тянуть к карману, отстегнуть клапан, нашарить мобильник… Целая куча последовательных и тяжелых физических действий. Не хочу! Замолчал, слава богу. И тут же зазвонил вновь. И снова. И снова.

Романов от души послал изобретателей сотовой связи на три буквы и выполнил цепочку последовательных и тяжелых, но необходимых физических действий.

Голос Духина прогнал сон, лень, пот. Хотя он сказал только:

— Леша, ты? — обычные, ничего не значащие слова, но из них прорывалось, рвалось наружу нечто страшное, неимоверно тяжелое. Из них рвалось наружу горе.

— Ну я, — словно застуканный с поличным школьник, выдавил из себя Романов.

Мотоцикл был огромен и подавляюще череп. Его всепоглощающий мрак выгодно подчеркивали начищенные до слепящего сияния выхлопные трубы. Он застыл в безмолвии с выключенным мотором, но не стал от этого менее опасным, скорее наоборот — приобрел в тишине бесшумность хищника, затаившегося в засаде.

Леша обошел вокруг с некоторой опаской, словно тот мог неожиданно поддать колесом — мощным, с рельефным, мускулистым протектором.

— Ely? — в десятый раз спросил Лазари, с чистой детской гордостью в голосе.

Еамма чувств, ни одно из которых не было положительным, отразилась на Лешином лице.

Лазари расценил их по-своему.

— Ага, скажи — впечатляет! — Он счастливо сверкнул глазами и повернул ключ. В тесном пространстве крытой стоянки взорвалась ракета.

— Тысяча четыреста кубов, понял? — проорал в ухо Лазари, еле пробиваясь через рев мотора и треск выхлопа. — Четыре горшка, понял?

Леша, страдальчески морщась, быстро кивал головой, одновременно показывая жестами: «Выключи к е… матери!!!»

Лазари покосился на мученическое Лешкино лицо и, вздохнув с сожалением, повернул ключ.

Наступившая тишина была физически плотной и желанной.

— Серый, я тебя прошу так, как никого и никогда не просил! — с расстановкой и максимально убедительно сказал Леша. — Продай мотоцикл!

Лазари поперхнулся, покрутил пальцем у виска и отрезал:

— Да ни за что в жизни!

— Ну я, а кто еще? — с ехидной агрессивностью повторил Леша.

Духин, впрочем, внимания не обратил. Он заплакал, громко, навзрыд, не стесняясь.

— Серый… — прорвалось через плач. — Серый… мотоцикл… насмерть… Лешка, насмерть!

Мир, его прежний, привычный, так хорошо сложившийся, словно пазл на тысячу кусков, успешный мир дернулся нелепо, подскочил в горле остановившимся на миг сердцем и рассыпался — навсегда.